– Я читал про осаду монастыря, – вспомнил Родионов. – Там, в книжке, было сказано: монахи перестали молиться за царя Алексея Михайловича, назвав его иродом. А Феоктист продолжал молиться, за то его из обители изгнали. Вполне может быть, что его за верность государю наградили. Такое там вышло предательство…
– Он братьев погубил, – тихо сказал отец Маркел. – Кровь их на него пала.
Ушаков вздохнул – и впрямь, трудно было однозначно осудить Феоктиста.
Он думал о монахе дня два, не меньше. Он и к Родионову подходил с вопросами. Тот вспомнил: в книжке было написано, что погибли не все мятежные иноки, а лишь те, кто их возглавлял, прочих вывезли на материк и раскидали по дальним монастырям. Как это соответствовало четырнадцати уцелевшим – он объяснить не мог.
– Вообще может статься, что предательство Феоктиста спасло их от голодной смерти. Но все это – наши теории. Да и люди, которые пишут исторические книжки, часто врут. Не забивайте себе голову этими делами, Сидор Лукич. Может, тот, кто писал, хотел царя Алексея обелить и показать Феоктиста верным слугой. А другой бы написал – и у него Феоктист донес про окно в сушиле, чтобы ему за это заплатили. Веры этим нынешним книгам у меня мало, – признался Родионов. – Но тратить время на возню со старыми летописями я уж точно не стану. Одно ясно – истина где-то посередке.
Родионов и не хотел думать о Феоктисте – но после разговора с отцом Маркелом треклятый предатель застрял в голове и не желал оттуда уходить. А рассказ об окошке, что было заложено кирпичом, навел на мысль: уж не потому ли отец Маркел сидит в Белой башне? Он уже очень стар, у стариков случаются удивительные фантазии, так, может, он караулит, чтобы никакой супостат через сушило не забрался в обитель? Это было бы очень странной затеей – но Родионову доводилось наблюдать и более причудливый ход мыслей.
Ушаков был приятными и поучительными разговорами в трапезной очень доволен. Сидишь в тепле, брюхо набито вкусной едой, в мыслях сладкая расслабленность. Если бы еще можно было по вечерам в карты играть – так и вовсе рай. Карты он ухитрился припрятать. Но капризить не приходилось.
Он не замечал, что на него с любопытством поглядывает Иван Родионов.
И взглядов отца Маркела тоже не замечал – пока однажды старенький инок не подозвал его к себе и не пошел с ним вместе на прогулку. Ослушаться Сидор Лукич не смел.
Отец Маркел привел его, как водится, в Белую башню и усадил рядом с собой на скамью.
– Отчего ты, мил-человек, решил в трудники пойти? – спросил инок. – Это тебе не исповедь, не хочешь – не отвечай. Но у меня послушание такое – заведовать трудниками. Не командовать, а понимать, коли поругаются – мирить, а ежели который вообразит себя грешником хуже Иуды и взвалит на себя груз не по силам, так тому гордыню смирять.
– Я тебя понял, честный отче. Это ты к тому клонишь, что я своими шуточками всех трудников задираю.
Это была чистая правда – Ушаков, освоившись среди лесорубов, принялся шутить и даже рисовать рожицы, для чего стянул из Никольского храма бумажки, на которых писали записки с именами, и два карандаша. Нравы там были простые: коли что, ты на меня замахнешься топором, я на тебя замахнусь топором, потом оба воззовем: «Господи, помилуй нас, грешных!» А словесные и рисовальные шуточки лесорубов раздражали.
– Не задираешь, а смущаешь. Они сюда не шутки шутить пришли.
Вранье было заготовлено заранее и продумано во всех мелочах.
– Пусть смущаю. Да я сызмала шутить привык. Начинал молодцом в лавке, возвысился до приказчика, до старшего приказчика, женился на богатой вдовушке, свое дело начал. С шуткой да с прибауткой, глядишь, иное подешевле купишь, иное подороже продашь.
– А сюда зачем пришел?
– Врать не стану – обанкрутился я. Чужие деньги в дело вложил, амбар у меня сгорел, да что говорить… Стыдно стало от тех, кто меня знал, когда я был в силе.
Это было не совсем вранье – вложил в игру чужие деньги, а ведь игра – то же дело, даже поболее ума требует, чем на перекрестке квасом торговать. Слова же о сгоревшем амбаре можно толковать иносказательно – вся былая жизнь рухнула.
– Гордыня, значит?
– Она самая. И я это понял, спасибо нашему отцу Даниилу, он меня вразумил. И он же сказал так: послужи Господу, потрудись, и тогда все твои дела наладятся. Терять мне было уже нечего, я сюда и отправился.
– Отправился, чтобы с Господом договориться: я, мол, тебе труды, а ты за них заплати мне ассигнациями? – уточнил отец Маркел.
– Да наподобие того. Видишь, честный отче, правду тебе говорю, врать не пытаюсь.
– Уж и на том спасибо!
– А скажи, честный отче, часто ли бывало, что трудником становился безгрешный ангел? – вдруг спросил Ушаков, даже обрадовавшись, что может затеять спор.
– К нам часто приходят люди, чистые душой. Не грехи замаливать, а себя испытать. Послужу сперва руками, пойму, могу ли тут жить, потом в послушники попрошусь, потом, если будет на то милость Божья, постриг приму, – не желая споров, отвечал отец Маркел. – Ты-то и подавно не останешься. Ну да Бог тебе судья. Ступай.
