Ушаков, очень довольный, что обошлось краткой беседой, удрал из башни. Отец Маркел посидел еще немного, повздыхал, тихонечко помолился и тоже собрался уходить. Тут он услышал на лестнице шаги.
Со второго яруса спустился Родионов.
– Прости, честный отче, не тебе одному Белая башня полюбилась. Мне тоже приятно сверху на мир поглядеть.
– Только ли поглядеть? – осведомился отец Маркел. – Как-то ты все меня сторонишься. Дали тебе отменное послушание – так тебя в обители седмицами не видать.
– Да, послушание такое, что выезжаешь с книгами – и не знаешь, когда вернешься. Я перед Рождеством на Заяцкие острова ездил. Там для паломников славная гостиница, нынче пустует. Каюсь, грешен, мы с Федькой там два дня прожили просто так, отдыхали, отогревались. Но во всех малых скитах побывали, я список привез – кому чего потребно. Федька узнал, что на острове есть гора – прямо загорелся, полезем да полезем! Ну, забрались мы наверх, стоим чуть не по пояс в снегу. Носы у обоих красные, из носов течет, а ветер там – не приведи господь. Ну, спрашиваю, доволен? А он в ответ только носом хлюпает. Ну, поползли вниз…
– Не застудил отрока?
– В гостинице отец Тихон целое хозяйство завел. Так он нас малиновым чаем отпаивал.
– То-то гляжу – его не видно… В прошлые годы он на зиму в обитель уходил.
– Ногу повредил, ходит мало. Я предлагал с нами ехать – он решил, что пока там, на Большом Заяцком, поживет. Потом, ближе к Великому посту, найдет способ приехать.
– Он бы тут был полезен, он грамотный, считать умеет. Сказывали – во всей его гостиничной бухгалтерии полный порядок. А у нас отец Олимпий прихворнул. Отнесли его в лазарет. Нужно в просфорне и на поварне счета вести, а некому. Может, ты, мил-человек?
– Я, отец Маркел, и таблицу умножения-то не всю помню, – усмехнулся Родионов. – А отчего бы тебе, честный отче, не употребить на всю эту писанину Сидора Ушакова? Сам видишь, детина он хоть и здоровый, а слабосильный. Хвалился, что приказчиком был, считать умеет, конторские книги вести – тоже. Пусть послужит тем, что ему под силу. Заодно отдохнет, сил накопит.
– Что у тебя на уме, мил-человек? – проницательно спросил отец Маркел.
– Истинно христианское милосердие. Он непременно знает двойную итальянскую бухгалтерию и прочие тонкости. Так от него больше пользы будет. Вот Гриша – тот тоже грамотный, знает, как запятые ставить. А дойдет дело до цифири – его малое дитя вокруг пальца обведет.
– А, пожалуй, ты, мил-человек, прав, да только у тебя не милосердие на уме.
Родионов усмехнулся.
– Много чего у меня на уме, да только вреда обители от меня не будет.
– Пользы, кажется, тоже.
– А поглядим! Правду обо мне архимандрит знает. Прости, отец Маркел, мне молчать велено.
– Ну так и молчи, мил-человек.
Но Родионов видел – старенький инок обиделся.
– Потом, бог даст, тебе все первому расскажу. Сейчас же – не могу. Где твой Петруша? Спосылай его за Ушаковым, честный отче.
Ушаков ничего про эту беседу не знал. Предложение его обрадовало. Трудиться в тепле, да еще в каком тепле – на просфорне-то печи вовсю топят! И на поварне всегда можно лишним куском утробу порадовать. Радостно же – не топором махать, а карандашиком помахивать. В своей способности сосчитать бочки с квашеной капустой, мешки с мукой и просфоры на огромных противнях Ушаков не сомневался. Начисто забыв про Савелия Морозова, он прямо-таки поселился на просфорне. Опять же – там проходил послушание гимназический учитель, значит, было над кем подшучивать.
Незадолго до Масленицы его навестил Родионов.
Ушакову выдали для хождения по просфорне белый халат, передник и колпак. Этот наряд его забавлял, да и Родионов, увидев Сидора Лукича похожим на невесту, не удержался от короткого смешка. Но потом, когда он вывел Ушакова в коридор, стало не до смеха.
– Посмотрел я, Сидор Лукич, твое арифметическое бумагомаранье, – сказал Родионов. – Мне доводилось изучать конторские книги. Так вот… Почерк твой мне больно понравился. Так пишут чиновники из тех, кто начинал с самой нижней ступенечки, когда вся надежда – на прекрасный почерк. Приказчику это ни к чему, да у него и времени нет изящные росчерки выводить…
– Ты к чему клонишь? – возмутился Ушаков. – Хочешь сказать, что я бесстыжий враль? Да?
– Именно это и хочу сказать. Ты, когда цифры в книгу заносил, графы перепутал. Цифирки – одна к одной, красавицы. А вышла ахинея.
– Сам ты городишь ахинею, – огрызнулся Ушаков.
– А я за тобой давно слежу. Враль ты, однако, Сидор Лукич. Тверской, говоришь? А словечки-то у тебя тамбовские.
– Нахватался, – буркнул Ушаков.
– А где в Твери Горбатка? Ну? Давай, ври! Я тебе сказал, что тетка на Горбатке двадцать лет назад жила – а ты и не поморщился. Горбатка, чтоб ты знал, не местность, а мост над рельсами чугунки, и десяти лет не прошло, как построен. Ты уж прости – я это запомнил.
– Ну, не был я в Твери, что с того? – спросил Ушаков.
– Ровным счетом ничего. Но, когда видишь, что человек врет, то начинаешь к нему с любопытством приглядываться. А для меня любопытство – можно сказать, мой кусок хлеба, оно меня кормит и поит.
