Такими фантазиями Ушаков развлекался, орудуя топором – ему поручили обрубать сучья и толстые ветки. И добаловался – зазевался и схлопотал по плечу падающим стволом, хотя ему заблаговременно кричали, чтобы убирался подальше. Удар прошел вскользь, но все равно был довольно чувствителен.
– Экий ты неурядливый, – сказал недовольный Терентий. – Левое плечо-то цело – будешь у Аринушки на подхвате.
Это означало – будешь таскать воду из проруби на безымянном озерце.
Потом лесорубы поехали в обитель, Ушаков показал свое плечо фельдшеру и получил банку с растиранием. А в понедельник утром, когда вернулись в лагерь, Терентий сказал:
– Сидор, все равно от тебя толку мало, бери вожжи, поезжай к нашему дедушке Герасиму, тут для него мешок сухарей, в другом – две замороженные ковриги и узелки с крупами, в мешочке еще просфорки, пузырек с освященным маслицем, не забудь! Вот еще молодцы четыре хороших вязанки дров припасли. И пустые мешки у него забери, мне за них отчитываться.
– Как я его найду?
– Где поворот влево, торчит кривое дерево. Там покличь. Он всегда отзывается и выходит. Только не пугайся – он и босиком может выйти.
Ушаков и поехал.
Возле дерева он принялся звать:
– Эй, Герасим, святый отче! Где ты там? Отзовись!
Звал долго, ответа не было. Тогда Ушаков забеспокоился – что, если старичок лежит в нетопленой землянке хворый и помирает, коли еще не помер? Нужно было возвращаться в лагерь и докладывать Терентию. Но Терентий задал бы вопрос: что ж ты сам не сходил да не посмотрел?
Ушаков знал примету – огромный выворотень, ствол которого должен торчать над сугробом аршина на полтора, под ним дыра куда-то вглубь, и там – низенькая дверца. Он сошел с саней, углубился в лес налево, пробрел с десяток шагов и уткнулся в ельник. Вернувшись, Ушаков пошел направо, попал на полянку и там, где от полянки вела невесть куда тропа, увидел выворотень.
Если бы Сидор Лукич служил в артиллерии, то сравнил бы это порождение натуры с «длинным единорогом», из которого собрались палить по облакам. Но ему было не до сравнений – в дыре зашевелился кто-то здоровенный, и оттуда очень быстро выбрался плечистый бородатый детина с топором в руке. Он так замахнулся этим топором, что Ушаков попятился, развернулся, добежал до саней, повалился в них боком и принялся хлестать кобылу кнутом.
Лошадь унесла его невесть куда и встала мордой в кусты. Ушаков с немалым трудом вывел ее и развернул, чтобы ехать обратно. Однако ему было боязно. И он придумал вот что – проезжая мимо кривого дерева, выбросить из саней мешки с припасами и дрова для Герасима. Если там караулил бородатый детина – это отвлечет его внимание. А Ушакову не придется объясняться с Терентием – отчего не отдал припасы старцу.
В детине с топором Сидор Лукич опознал беглого крепостного, которого занесло аж на Соловки. Потому он и прячется, потому и готов отбиваться топором. Ничего удивительного – перебежал на острова по льду, полагая найти тут себе убежище. Поморы его могли не принять, у поморов свои законы, а к инокам он, возможно, сам не пожелал – боялся, что выдадут. Может статься, пытался прибиться к какому-то скиту…
О том, что случилось с Герасимом, Ушаков решил не думать вовсе. Должно быть, сидит в землянке. И по христианскому милосердию делится с беглым последним сухарем.
Так что мысль выбросить мешки и дрова у кривого дерева, по мнению Сидора Лукича, была вполне богоугодной.
У него это получилось чуть ли не на полном конском скаку, и он поспешил к лагерю.
Пока он странствовал, лесорубы ушли на делянку. Ушаков отправился к Арине за ведром, которое пока мог таскать только в левой руке. А по дороге к проруби он усиленно думал. Это были его любимые размышления – как истребить Родионова.
Но раньше ушаковские прожекты были вроде замысла прокопать судоходный канал между Средиземным и Красным морями. Такой канал был бы очень полезен для торговли, однако осуществить затею мудрено или даже вовсе невозможно. Ушаков как-то читал газетную статью, мало что понял, но главный аргумент запомнил: никому из европейских держав это не по карману. И то, что французы старательно чертят планы и замеряют глубины в морях, еще никому ничего не доказывает.
Теперь же истребление Родионова стало обретать реальные черты.
Почему бы не заплатить беглому за работу?
Он детина здоровенный, если треснет топором – от родионовской головы мало что останется. А возчик, увидев такое лесное чудище, попросту сбежит.
Всякий, служивший в суде, знает толк в интригах. Эта же была совсем простенькой.
На следующий день Ушаков очень внимательно следил за Ариной. Она прекрасно исполняла обязанности, всю посуду содержала в порядке, кашу варила вкусную, сдабривая ее салом от души. Добавлять толченое с чесноком сало сам архимандрит благословил – иначе откуда у лесорубов силе в руках быть? Когда же каша, по ее мнению, незадолго до обеда была готова, она закрывала казан крышкой, несла в мужскую землянку и сверху наваливала тюфяки и подушки – чтобы хорошо упрело. Сама же уходила погреться в свою землянку.
