Стянув чистую миску и ложку, Сидор Лукич навалил в миску горячей каши, обратно укрыл казан и поспешил к кривому дереву. Вся надежда была на то, что беглый не подался куда-то еще.
– Эй, Герасим, Герасим! – принялся звать Ушаков. – Ступай сюда, я тебе горячей кашицы принес!
Звать пришлось недолго – из-за деревьев вышел беглый с топором.
Теперь можно было приглядеться к его лицу. А лицо было редкостной, прямо иконописной красоты – прямо тебе Иоанн Креститель со старой иконы.
– А, это ты, – как можно беззаботнее, хотя поджилки тряслись, приветствовал его Ушаков. – На, поешь, да и дедушке отнеси. Бери, бери, пока горячее!
– Поставь вон туда и отойди, – приказал беглый, не выпуская из руки топора.
Ушаков поставил миску на пенек, смахнув оттуда шапку снега, воткнул в кашу ложку и отошел.
– Ты только ешь поскорее, мне посуду стряпухе возвращать, – попросил он.
– Стряпуха знает?
– Нет, зачем? Один я про тебя знаю. Потому хочу миску с ложкой вернуть, пока наши с делянки не пришли да пока она пропажу не заметила.
– Стой там, не подходи.
Беглый сунул топор в снег, взял миску, присел на пенек и стремительно съел кашу.
– Когда уйду, возьмешь, – сказал он Ушакову.
– Я завтра еще принесу, – ответил на это Ушаков.
– С чего вдруг такое милосердие?
– Я – трудник, грехи замаливаю. Может, мне эта каша зачтется.
– Зачтется… на том свете…
– А где же еще?
– Ин ладно…
Беглый подхватил топор и, пятясь, ушел.
Сидор Лукич вздохнул с облегчением. Первая беседа состоялась!
Он на ходу протер миску с ложкой снегом и успел вовремя их вернуть.
Уже за трапезой он вспомнил, что не спросил про старца Герасима. Подумал – и решил, что спрашивать, пожалуй, уже незачем. Коли беглый о нем молчит – то и пусть молчит. Видно, ему так надо.
Савелий Морозов сидел рядом с ним и так кашу наворачивал – аж за ушьми трещало. Труд на свежем воздухе, при небольшом морозце, оказался ему полезен – пьянчужка даже на вид поздоровел, обрел румянец.
Потом Ушаков отвел его в сторонку.
– Ты мне задолжал, помнишь? – спросил он Морозова.
– Помню, а как же. Да как отрабатывать? Мы же на дневные уроки играли.
– Иначе сделаем. Ты, помнится, двадцать два урока проиграл. Отдавать будешь натурой.
– Это как же? – испуганно спросил Морозов.
– Провиантом. Вот вечером Арина снова кашу сварит, а к чаю даст пироги с капустой, что из обители привезли. Ты мне, стало быть, один свой пирог отдашь.
– Из какого расчета?
Ушаков задумался.
– Один пирог пусть идет пока за четверть дневного урока. Дальше видно будет.
Предстояло за несколько дней так приручить беглого, чтобы можно было потолковать с ним о деле.
– Эй, соколики, собирайтесь! – крикнул Терентий. – А ты, Сидор, долго еще намерен от дела отлынивать? Сдается мне, что твое плечо давно уж зажило.
– Кабы зажило – я сам бы сказал, а не сидел тут, за Аринину юбку держался, – ответил Ушаков.
– Я те дам юбку! – возмутилась Арина. – Терентий Иванович, вразуми этого охальника! Юбку мою ему подавай! Ишь, грамотный!
Трудники расхохотались. Бойкая стряпуха им нравилась. И кое-кто даже подумывал – когда кончится время трудничества, не посвататься ли к ней. С лица воду не пить, а такая крепкая баба будет в избе славной хозяйкой и уж не позовет своего мужика, если нужно мешок с крупами из клети притащить, сама справится. Опять же – ей куда за сорок, детишек не нарожает, и будут в доме тишь, да гладь, да Божья благодать.
– До чего ж ты мне опротивел, – вздохнул Терентий и поспешно добавил: – Прости Господи!
Последующие дни Ушаков безотрывно придумывал свой разговор с беглым. Убедить такого угрюмого молодца напасть на сани, везущие книгоношу, будет нелегко, однако чего не сотворишь за деньги… А если сбыть с рук Родионова, да так, что комар носу не подточит, то можно подумать и про Василия.
И зашитые в рубаху сокровища будут спасены. А мертвые тела обнаружатся, когда снег сойдет, если вообще когда-либо обнаружатся.
Оставалось решить, как избавиться от беглого, когда он выполнит свою работу. Но это уже казалось Ушакову не слишком сложной задачей. От Василия он знал, что в обители есть арсенал, где хранится какое-то совсем древнее оружие, в том числе и стрелецкие бердыши. Вряд ли такое старье тщательно охраняют.
План, в сущности, был составлен. Оставалось его осуществить.
Впервые выезжая с коробами книг и освященных просфор, Родионов сперва потолковал с гребцом Дементием и кормчим Никоном. Они объяснили ему, что сейчас можно навещать те скиты, куда добираются на лодке, потому что странствовать по Большому Соловецкому острову на телеге, когда идут дожди, просто опасно – так увязнешь, что до морозов не выберешься. А вот ударят морозы – тогда можно прекрасно разъезжать на санях, возчик Федот все дороги знает, да и со всеми отшельниками знаком.
– Двумя санями поедешь, – сказал Дементий. – Ведь не только книжки – провиант нашим старцам тоже доставить надобно, а если кто захворал – привезти в обитель. Федот сам выберет, кому быть вторым возчиком.
– Да я справлюсь.
– Доводилось сидеть на облучке?
– Чего мне только не доводилось.
