Лошадей в обители кормили хорошо, а сытая лошадь не прочь поиграть, и они в загоне такое творили – хоть отдавай их в цирк. Особенно хорошо кони резвились на свежем снегу. Славников бывал на представлениях бродячих трупп, и там, как положено офицеру-кавалеристу, больше внимания обращал на ножки наездниц, потом – на конские стати; случалось, что на манеже цирка-шапито можно было увидеть и породистую лошадь, выученную трюкам венской школы езды.
О породе соловецких лошадей говорить было бы смешно, однако два молодых конька были Славникову симпатичнее прочих, и он хотел научить их на военный лад ходить под седлом. За этим занятием его застала Катюша.
Он не сразу заметил, что из-за тына глядит на него эта причудливая девушка.
Видимо, у Катюши выдался свободный часок. Вместо того чтобы пить чай с другими сиделками, пожилыми бабами, она выбежала на свежий воздух. И добежала до конюшен.
Она закуталась поверх шубки в огромный клетчатый платок. Пока пришла – его запорошило снегом. Но отряхивать платок Катюша не стала. Она смотрела из-за тына, как Славников заставляет гнедого конька идти ровной рысью и правильно переходить с рыси на галоп.
В седле он сидел прекрасно, спина – как струна. Да еще невольно улыбался, когда конек верно понимал приказы узды и колен.
Очевидно, взгляд девушки имел загадочную силу – всадник его почувствовал и обернулся.
Славников не имел права заглядываться на хорошенькие личики и ловить восхищенные взгляды красивых глаз. Он тут же соскочил с коня и повел его обратно в стойло.
Катюша вздохнула и пошла прочь.
Сценку эту наблюдали Родионов и Федька.
– Ишь ты! – сказал Федька. – Эк он нос-то дерет!
– Что ты в этом смыслишь? – спросил Родионов.
– А то и смыслю – у нас на дворе белошвейка Дунька так же пожарника Мишку высматривала, весь двор потешался. А Мишке что? Больно ему эта Дунька нужна!
– Великий ты знаток человеческих душ, как я погляжу, – сказал Родионов. – Не вздумай Андрею Ильичу свои соображения высказывать. И вообще – беги-ка ты отсюда! Встретимся в трапезной.
На конюшне Родионов хотел было посидеть в тепле со Славниковым, но тот был сердит и к разговорам не склонен. С тем Родионов и ушел, сказав на прощание другому конюху, Никишке, чтобы выбрали для него хороших лошадей, не старых кляч, а если Федот потребует кляч – тут же послать парнишку за ним, Родионовым, он придет и порядок в Федотовой голове наведет.
На следующей неделе Родионов и Федька еще странствовали в лодке, но потом кормчий Никон сказал: хватит! И им пришлось ждать, пока лед в проливах не приобретет нужную толщину. Это время Родионов потратил на обучение Федьки грамоте и на разговоры в книгохранилище – ему следовало знать, какие книжки следует предлагать жителям скитов.
– Я там так святостью пропитался, что, того гляди, в послушники попрошусь, – сказал он случайно встреченному Василию. – Как ты это терпел?
– Забавно было, – ответил Василий. – Не то что теперь…
Присмотр за узниками был делом унылым – ну, куда им бежать? И как? Инвалидная команда, которую составляли пожилые солдаты в отставке, была Василию скучна. Он хотел, как в прежние годы, разъезжать по скитам, радоваться встречам со знакомцами, вести за столом разговоры – не всегда душеспасительного содержания. Так за приятными занятиями и зиму скоротаешь. А тут – разгуливай по коридору да покрикивай на узников, если вдруг примутся шуметь. И в церковь их води… Да и сами могли бы ходить – убегать-то им некуда!
Побег из монастырской тюрьмы случился только раз – об этом еще раньше рассказали Василию в книгохранилище. И было это лет этак триста назад. В «молчательную келью» заключили бывшего игумена Свято-Троицкого монастыря Артемия Троицкого. Его обвинили в ереси. Что за ересь – Василию не сказали, да и не могли сказать. Троицкий считал, что святым обителям негоже иметь недвижимое имущество и торговать, а для монастыря, который стал с годами сильным и крепким хозяйством, такая ересь хуже любой другой, и напоминать о ней трудникам не стоит. Игумен Филипп, бывший тогда настоятелем Соловецкой обители, отнесся к узнику милосердно, разрешил ему ходить на службы, трудиться на свежем воздухе и даже ночевать порой не в холодной тюрьме, а с братией. Вот он однажды и исчез. Думали, свалился в море и не смог выплыть – вода-то ледяная. Но Артемий вынырнул через год в Литве. Как он туда попал – по сей день не поняли.
– Прости, Христа ради. Все делаю, чтобы поскорее тебе эту должность вернуть, – сказал Родионов. – Мне она сейчас нужнее.
– Так ведь скоро-то не получится…
– Получится.
– Ну, Бог в помощь.
– И тебе.
Первая поездка по льду у Родионова с Федькой была на Анзерский остров. Одно дело – когда причаливаешь на лодке к мосткам и тащишь короба с книгами в скиты. Оттуда могут выйти тебе навстречу с тачкой, а могут и не выйти. Совсем другое – когда можешь объездить скиты на санях. Сперва заехать в Свято-Троицкий, потом в Голгофо-Распятский, да еще на берегу Копорского озера тоже люди живут – в скитах, вишь, им шумно.
