Они обсудили еще один важный вопрос – доставку людей из скитов в обитель по праздникам, чтобы могли и службу отстоять, и исповедаться, и причаститься.
– У них там есть свои лошади и сани, – объяснил Дементий. – Захотят – приедут. Так что ты не беспокойся – тебя за ними не пошлют.
А потом Родионов имел беседу с Федькой.
– Я тебя не для того с собой беру, чтобы ты в дороге дурака валял. От тебя должна быть польза. А польза вот какая. Меня с книжками в скитах будут принимать, как дорогого гостя, за стол сажать и душеполезные беседы со мной вести. Тебя же покормят и отправят на двор – бегай, играй, снежками в деревья кидайся. И тут-то ты и будешь полезен.
– А как?
– Ты смышленый, я тебе все растолкую. В скиту стоят хорошие теплые срубы, в ином даже своя церковка. Люди в срубах живут, но, брат Федор, по доброте своей они могут у себя приютить такого человека, по кому тюрьма плачет. Может, такой человек перед ними в грехах покается, а они из милосердия его не прогонят. А когда мы приедем – они постараются его спрятать. Так что твое дело – всюду сунуть нос, поглядеть, не ведут ли куда сомнительные следы, не чихнул ли кто по-человечьи в курятнике. Для того я тебя с поварни спас. Понял?
– Понял! – обрадовался Федька.
– При Федоте мы об этих делах говорить не станем. Это – только между нами.
– Да уж не дурак, чай, – совсем по-взрослому заявил Федька.
– А коли не дурак – вот тебе молитвослов. Мне тебя отдали с тем условием, чтобы ты вычитывал утреннее и вечернее правило.
Федька насупился. Чтения он не любил – эта наука ему не давалась.
– Ты все буквы знаешь? – спросил догадливый Родионов.
– Может, и все… Их целая куча, может, и не все…
– Господи Иисусе, чем только не приходится заниматься в моем ремесле…
Примерно полчаса Родионов с Федькой разбирали молитвы – самые простые и обязательные. Наконец Федька взмолился:
– Иван Петрович, да чем читать – лучше я их наизусть выучу!
– Как это – не умея, читать, да вдруг наизусть?
– А я с голоса! Это я умею!
И впрямь – за следующие полчаса Федька освоил «Отче наш» (эту молитву он знал, но частично), «Царю небесный» и «Богородице».
– Ф-фу… На сегодня хватит, – решил Родионов. – А что? С голоса заучивать – отличная способность. Должна пригодиться…
И задумался. Федька ждал, ждал разъяснений, не дождался и воскликнул:
– Да где пригодится-то?!
Родионов внимательно посмотрел на него.
– Потом узнаешь. Пошли на конюшни. Сам для наших странствий отберу лошадок. Федоту волю дай – возьмет самых смирных. А мне нужны резвые.
– Зачем?
– Мало ли что.
Дело было не только в лошадях. Родионов хотел встретиться со Славниковым. Беседы с иноками и трудниками были, может, и полезны для души, но государство ввязалось в войну – и это было более любопытной темой для разговора. А с кем тут обсудить военные новости, хоть и пришедшие с большим опозданием? С инвалидной командой, охранявшей тюрьму?
Снег уже покрыл землю, но это был еще осенний снег. И вода в озере вроде схватилась ледком, но ледком совсем непрочным. Родионов рассудил, что ближайшая поездка с книгами в скиты будет еще на лодке, но через две-три недели лошади уж точно потребуются.
Славников был рад, что оказался на конюшнях. Архимандрит Александр угадал верно – он любил лошадей. Чуть ли не всех коней эскадрона, в котором служил, он знал поименно, и не приведи Господь, если нерадивый гусар причинит конскому здоровью вред. Славников не орал, оплеух не раздавал, хотя однажды случилось, но голос и взгляд синих глаз делались такими ледяными, с уст срывались такие язвительные слова, что виноватый не знал, куда деваться.
Ни с кем заводить дружбу на конюшнях он не собирался, но и молчать все время не мог. Он немного скучал по Родионову и по Грише Чарскому, был бы рад, если бы они его навестили. Но сам он Гришу не искал – не хотел показать, что нуждается в обществе. А Родионова и захочешь найти – так неизвестно, куда за ним бежать.
Когда выпал снег, конюхам стало полегче. Пока было можно, они вывозили навоз в окрестности монастыря, заваливая неглубокие ямы – вот уж чего-чего, а ям на Большом Соловецком хватало. Делалось это, чтобы навоз, перепрев, способствовал образованию чернозема, а затем – и обильному росту травы. Обитель, содержавшая немало скотины и лошадей, нуждалась в хороших сенокосах.
Пока конюхи орудовали навозными вилами и выбивались из сил – сто двадцать лошадей производили столько навоза, что только успевай убирать! – Славников спал без сновидений, или же мерещились лошади, телеги, ямы. Он уже думал, что избавился от кровавого бреда, – не тут-то было.
Вернулся жалобный и испуганный голос, звавший его: «Андрюша, Андрюша…» Славников вскидывался и садился на постели. Два-три раза выходил на холод – чтобы, замерзнув, согреться под одеялом и заснуть хорошим, мирным сном.
Потом он придумал себе занятие.
У Славникова появились среди лошадей свои любимцы, и он при первой возможности выпускал их побегать в загоне, который сам же и обнес тыном. Работа с топором, пилой и досками была для него непривычна, но он, стиснув зубы, ее завершил, за что и был похвален отцом Маркелом.
