– Оттого, что очень ты добрый. Ты полагаешь – коли кто прибежал на Соловки спасаться, то с Соловков уж выдачи нет. Ты всю жизнь в обители, честный отче, и полагаешь, что самый воздух на Соловках располагает к добродетели. А я знаю, что это не так. И архимандрит Александр знает…
– Хватит, довольно, – прервал Родионова отец Маркел. – Не желаю я о дурных людях слушать. Всякий может раскаяться и еще святости достичь! Нельзя это у человека отнимать!
– Ладно, честный отче, у кого иного спрошу.
На том и расстались.
Родионов понял – рассчитывать придется только на себя.
Он поладил с Василием – но Василия он видел насквозь, тот в обычных делах был добрым товарищем, но в опасном – может оказаться ненадежен. Гришу Чарского и Савелия Морозова, не говоря уж об Ушакове, Родионов и вовсе в расчет не брал. Приставать со своими затеями к кому-то из малознакомых трудников не желал.
А из знакомых оставался Славников.
Что творится в голове и в душе Славникова – Родионов знал. Но знал он также, что Андрей – офицер, служил в одном из лучших гусарских полков. «Черные гусары» славились своей отвагой. Хотя полк временно присоединили к Иркутскому гусарскому, александрийцы от прозвания «Бессмертные», полученного случайно во время войны двенадцатого года и прилипшего к ним намертво, не отрекались. Гордость полком была у них в крови. И то, что гусар-александриец, уйдя в отставку, уже который месяц орудует навозными вилами, дела не меняло – понятие чести в нем так просто не истребить. И присяга тоже немало значит.
Родионов отправился на конюшни, прилепившиеся с наружной стены крепости.
Славникова он обнаружил в открытом манеже, в обществе рыжего конька. Они стояли на утоптанном снегу, что называется – лицом к лицу, и Славников, придерживая конька двумя руками под уздцы, что-то ему объяснял.
Родионов окликнул его из-за тына и приветственно помахал рукой.
Славников неохотно подошел.
– Что вам угодно? – хмуро спросил он.
– Нуждаюсь в вашей помощи, – прямо сказал Родионов.
– На мою помощь прошу не рассчитывать.
Это было уж вовсе неожиданно.
– Что стряслось, Андрей Ильич?
– Ничего. Я стал догадываться, что вы за человек.
– И что же? Может быть, позволите мне объясниться?
– Нет. Я не верю ни единому вашему слову. Вы как-то сумели заморочить голову архимандриту. Но не мне! Ступайте отсюда. Я буду молчать, пока не начнется навигация и я не смогу отправиться хотя бы в Кемь. Там разберутся, что вы за птица. Конечно, вы можете убежать на поморских ламбах. Но я вас запомнил. И не смейте делать мне предложения!
– А коли сделаю?
– Если прямо предложите послужить врагам Отечества, тут же и приколю навозными вилами. Не до смерти – а так, чтобы с места двинуться не могли. И пусть архимандрит Александр отправляет вас на материк, в Архангельск, хоть с поморами, хоть на ковре-самолете! Пусть там с вами разбираются. Будет у меня одним грехом больше, хотя это, сдается, даже не грех.
– По крайней мере, это честно… – пробормотал Родионов, и тут до него дошло. – Вы все это время следили за мной?
– Поневоле следил. Я же сам выдавал лошадей Федоту и принимал их обратно. А Федот любит поговорить. Ваши путешествия с книгами меня не обманули. Уйдите, вы мне неприятны. Я ничего не могу сделать, чтобы обезвредить вас…
– Разве что вилами приколоть? Полно, Андрей Ильич! Вы за французского шпиона, что ли, меня сочли? Решили, что я объезжаю Соловки, чтобы потом указать неприятелю все уязвимые места? И все возможности подобраться к обители да расставить вокруг нее пушки?
– Вы настолько похожи на шпиона, что иного объяснения и быть не может, – отрубил Славников. – Я приехал сюда лечить душу, воевать с вами не могу, ваша смерть меня окончательно погубит. Но вы знайте – есть человек, который вас разгадал! Пойдем, Рыжик, этот мерзкий разговор окончен.
Славников повел конька к воротам конюшни.
Родионов под шапкой почесал в затылке.
– Эк его корежит… Гусар, мать бы его… Но тут надо что-то делать…
Он вошел на конюшню через другие ворота. Славников расседлывал рыжего конька.
– Эх, не довелось нам с тобой сегодня манежной рысью походить, – говорил он. – Ничего, сейчас я три-четыре стойла вычищу, к тебе вернусь. Морковкой угощу.
Родионов дал ему завершить этот сентиментальный монолог и подошел, невзирая на то, что рука гусара потянулась к вилам.
– То, что я странствую по островам, определенно говорит не в мою пользу, – сказал он. – А еще?
– Извольте! Что я должен думать о человеке, который везет с собой на Соловки оружие? Не отпирайтесь – вы чистили пистолет в Архангельске, на монастырском подворье. Запах ружейного масла я ни с чем не спутаю.
– Вон оно что!
– Да!
– Начнем с того, что не пистолет это, а револьвер «лефоше». Куда его можно положить? Не на пол же.
Из кобуры, прилаженной к поясу сзади, Родионов достал оружие и, держа за ствол, протянул Славникову.
Тот помотал головой.
– Я слово дал – больше к огнестрельному оружию не прикасаться.
