Засмеялся и Тихоня. Местная баня — странно, он раньше даже не слышал об этом — с каждым посещением нравилась ему всё больше. Хотя в первый раз шёл он туда… ну если не с ужасом, то близко к этому. Уж слишком тяжёлым оказался тот день… …Разбудили его рывком за ноги.
— Подъём, пацан! — гаркнул весёлый голос Лохмача.
— А? — вскинулся он. — Что?
— То самое, — смеялись внизу, — слезай, пока не сдёрнул.
Голос весёлый, но угроза реальная, и он быстро оделся и спрыгнул вниз. В кухне ещё не накрыт стол, у печи возятся Большуха с Красавой, а из мужчин только Тумак, взлохмаченный с ещё не расчёсанной бородой.
— Айда ко мне в повалушу, Тумак, посмотрим, как сделать, — весело, но с командной хрипотцой позвал Лохмач.
— Для этого разбудил? — изобразил обиду Тумак и тут же кивнул, — Айда.
В крохотной комнатке со странным названием стало ясно, что у Лохмача уже всё продумано.
— Вторую койку сделать, понимаешь? Ну, наверху. Один стояк с перекладиной и настил. А эти стороны как у меня в стенку вделать.
— Мг, можно, конечно, — Тумак поскрёб себя по затылку, ещё больше взлохматив волосы. — Видел уже такое, что ли ча?
— В армии в казарме всегда так. Да и у Сторрама когда работал, там тоже армейские койки стояли.
— Мг, а по высоте-то пройдёт.
— А смотри. Пацан, встань сюда. А я на свою сяду. Во, видишь. Ему чтоб по грудь было. Тумак смерил взглядом, чиркнул ногтем по бревну и кивнул.
— Сделаю.
— Эй, где вы тама? — позвал звонкий женский голос, — лопать идите, стынет уже.
Тумак вышел первым, а он задержался. Перспектива спать в одной тесной каморке с Лохмачом ему не понравилась, лучше бы на полатях остаться. Он только этого и хотел, но неудачно начал:
— Послушай, Лохмач… И тут же получил не сильный, но чувствительный удар по губам.
— Я Рыжий, запомни.
В холодно спокойном тоне ясно читалась нешуточная угроза, и он понял, что следующий удар будет смертельным.
— Да, я только хотел…
— Чего тебе хотеть, я скажу, — пообещали ему. — Так кто я?
— Рыжий, — покорно повторил он, и попробовал отстоять себя хотя бы в малом. — Но и я тогда не пацан, а Тихоня.
— Запомню, — уже вполне дружелюбно кивнул Ло… Рыжий и усмехнулся. — Пацанами новобранцев зовут и вообще молодых да младших. Обиды в этом нет. Дальше спорить он не стал, конечно.
А в кухне, когда они уже доедали, вдруг распахнулась дверь, и вошёл хозяин. И с ходу сразу нашёл его взглядом. Он невольно сжался и, не зная, что в таких случаях положено делать, покосился на остальных. Все продолжали есть, и он окунул ложку в кашу, зачерпнул, а поднести ко рту не успел.
— Джадд, — весело сказал хозяин, — ввалишь новокупке пять вводных. Кожу не рвать, понял?
— Да, хозяин, — гортанным выдохом ответил аггр. — Пять ударов. Кожу не рвать.
Дальнейшего он уже не слышал, провалившись в холодную яму страха, и даже, что его отдают в полное подчинение Рыжему, прошло как-то мимо сознания.
И сразу после завтрака он отправился на порку. И били его на дворе, заставив раздеться до пояса. Это на таком-то холоде. Было очень больно, и он кричал. А потом брёл в гараж, растирая по щекам замерзающие слёзы. А вот в гараже… Рыжий сразу ему велел снова раздеться до пояса и лечь спиной вверх, пришла Большуха и чем-то смазала ему спину, поругала Рыжего, что уложил мальца на голый пол, не лето, чай, застудится, так на тебе вина будет. И ему подстелили обе куртки, его и Рыжего, и накрыли сверху рубашками, нижней и верхней.
Когда боль стала далёкой и слабой, он осторожно повернул голову и посмотрел на Рыжего, перебиравшего на расстеленном брезенте какие-то железки, и спросил:
— Я… я кричал. Это плохо?
— Нормально, — ответил Рыжий. — Под плетью тяжело молчать. Да и Джадда подставишь. Раз ты молчишь, значит, он слабо бьёт. Хозяин услышит, поймёт, ну и сам тогда обоим ввалит. А тебе это нужно? — и по-прежнему не глядя. — Если очунелся, вставай и одевайся. Работать пора. Он послушно сел и, натягивая нижнюю рубашку, спросил:
— А… очунелся… это как?
— Ну, очнулся, в себя пришёл, соображать и действовать можешь, — небрежно ответил Рыжий и негромко, как сам с собой, продолжил: — Это ты правильно делаешь, язык надо знать. А то так и останешься… своим, но чужим. Он оделся, преодолевая боль, встал и подошёл.
— И что мне делать теперь?
— Жить, — усмехнулся Рыжий. — И учиться. Давай, садись и смотри. Я называть буду, а ты повторять. За ошибку щелбан, понял?
— Да, — кивнул он и сморщился от боли в натянувшейся коже. Рыжий быстро посмотрел и улыбнулся уже совсем по-другому:
— Ничего, пацан. Это не самое страшное.
