И он уже не обиделся на это обращение, такое оно было… не обидное, а даже сочувствующее. И до обеда он помогал в гараже. Таскал, держал, подавал и уносил и запоминал новые, иногда знакомые слова. Говорили по-дуггурски, Рыжий только изредка вставлял странные слова, которые называл нашенскими, тут же сам себя переводя на дуггурский, но опять же заставляя повторять и слово, и перевод, чтобы лучше запомнилось, и он не посмел спросить, зачем ему знать поселковое «болботанье дикарское», не понимая, а ощущая правоту Рыжего. И сколько ему придётся здесь прожить, он будет среди людей, говорящих на этом языке, а выделяться опасно, он должен стать таким как все. А рассказать Рыжему о подслушанном уговоре хозяев, бывшего и нынешнего, он почему-то не посмел.
А на обеде он услышал про баню и что надо бы мальца, то есть его, отпустить помогать мужикам с водой и дровами.
— Много он тебе в гараже всё равно не поможет, а так пусть приучается.
— Да и вона, сбледнел уже. Больно, Рыжий, дух у тебя там тяжёлый, — сказала Красава, заботливо подкладывая ему каши.
Он уже понял, что Лутошка, бывший до него подсобником у Рыжего, считался сыном Красавы и, значит, как он Рыжему вместо Лутошки, так и ей. Оказаться объектом такой заботы и внимания было непривычно и немного неловко. Потом он как-то спросил у Рыжего:
— Рыжий, а почему она, ну, Красава, со мной так? Я же ей неродной.
— Ей и Лутошка неродным был, — усмехнулся Рыжий. — Его уже семилетним, я слышал, купили. Да только стал он ей сыном, а она ему матерью, маткой, — и тут же пояснил: — Матка это неродная мать, а родная, ну, которая родила, та мамка. Понял? Он кивнул, хотя намного понятнее не стало.
А тогда Рыжий отпустил его помогать в бане. И он с Сизарём и Лузгой таскал воду, наполняя чаны, пилил и колол дрова, разводил огонь в странном очаге с не менее странным названием каменка, ополаскивал нагревшейся водой деревянные тазы-шайки и замачивал в большой лохани пучки сухих веток с листьями — веники. От распаренных веток пахло непривычно, но приятно.
— Ну, всё, паря, — наконец удовлетворённо улыбнулся Сизарь, — давай, за чистым беги и старшего своего, ну, Рыжего, покличь.
Он побежал через тёмный — так уже вечер что ли?! — двор в гараж, но Рыжего там уже не было, а с крыльца его звала Красава.
— Где ходишь-то? — она протянула ему белый узелок. — Вот держи, тут и сменка тебе, и полотенце с мочалкой.
— Спасибо, — он растерянно взял свёрток, — а Рыжий…
— Найдёт он в баню и без тебя дорогу, не заблудится, — засмеялась Красава. — Давай, иди, первый пар самый сладкий.
На крыльцо вышли остальные мужчины, а среди них и Рыжий. И вместе со всеми он вернулся в баню.
— Не знаешь, что делать, делай, что все, — тихо, но не скрываясь, сказал ему Рыжий.
И он, как все, разделся догола, связав снятое с себя бельё в узелок и сложив одежду на лавке, достал из другого узелка пучок древесных волокон-ленточек — такую мочалку он когда-то давно видел на картинке в какой-то книге — и кусок жёлтого обычного мыла. И из жаркого предбанника шагнул за остальными, взяв, как и все, у двери из лохани распаренный веник, в парную. И тут же задохнулся горячим воздухом, даже в глазах потемнело.
— Ты сядь, продышись, — сказал кто-то рядом.
Чьи-то жёсткие шершавые ладони нажали ему на плечи, усаживая на деревянную, как всё здесь, скамью, которую почему-то называли даже не полкой, а полком. Вокруг удовлетворённо вздыхали, весело ругались и крякали. И он довольно быстро проморгался и стал мыться как все, окуная мочалку в шайку с водой и растирая себя ею. Но… но зачем? Зачем, вот так в тесноте, сидя на скамье, когда — он же слышал — есть душ? Но он, предусмотрительно ни о чём не спрашивая, как и остальные, намыливался и ополаскивался, выплёскивая грязную воду из шайки в сток и набирая себе чистой из чана деревянным ковшиком. Жара уже не казалась такой давящей, и он с невольным удивлением разглядывал остальных. Тогда, там… Рыжий показался ему слишком волосатым, а здесь…здесь вон какие, волосы по груди, животу, из подмышек торчат пучками, даже руки и голени волосатые. Дикари, аборигены. Даже у Джадда — аггра — немного, но есть, а он…
— Ничего, пацан, — усмехнулся, поймав его взгляд, Рыжий, — ещё молодой, обрастёшь.
Он уже было открыл рот, чтобы сказать, что нет, не обрастёт, что он чистокровный, но не посмел: таким дружеским хохотом отозвались остальные на слова Рыжего.
— Ну, — встал Тумак, — давай, мужики, холодает чего-то. Лузга, подкинь, что ли ча. Он ничего не понял и посмотрел на Рыжего.
— Чистой воды набери и рядом поставь, — ответил Рыжий, выливая свою шайку в сток. — Холодной только.
Лузга вышел, и он услышал, как тот подкладывает в очаг дрова. «Зачем? — успел он подумать, — ведь и так камни в углу горячие, не притронешься, и о каком холоде говорит Тумак?» Но тут Тумак зачерпнул из чана холодной воды и плеснул на камни. Горячий пар ударил его в лицо, он зажмурился и затряс головой.
— Го-го-го! — ржал рядом Рыжий, или ещё кто-то.
