Орнат поставил на платформу для натюрморта грубую глиняную вазу. Оглядел. Нет, грубость нарочитая. Это вульгарно. Смотрится подделкой под старину. А нужна подлинность. Посмотрим в шкафу с металлом. Уравновесим глину благородной патиной бронзы. И необработанным камнем. Вот так. Теперь драпировку?
При любом катаклизме спасают ценности. Которыми можно откупиться. Значит, надо их иметь. Что здесь можно сделать? Ценности должны быть компактными… для удобства хранения. Настоящими… чтобы не обесценились. Доступными… сейчас для него. Так… теперь…
Нет, драпировка не подойдёт. Фоном… дерево? А что, почему бы и нет? Дерево, металл, камень и керамика, как древние… натюрморт как аллегория? Неплохо. Назовём это новым этапом.
Орнат отступил на шаг, разглядывая получившуюся композицию. Что ж, знаково, вполне. Так и будем действовать. В этом направлении. И приглушим шторой по-весеннему яркое солнце, нагло бьющее в отмытые до прозрачности оконные стёкла. А то — он невольно усмехнулся — слишком многое высветится. Нет, темнота не нужна, а вот лёгкая дымка недосказанности…
Орнат довольно улыбнулся и приступил к установке мольберта, выбору холста, кистей и красок, подготовке пемзы для протирки холста, заточке угля. И всё так же неспешно и вдумчиво. Бог, дьявол, кто-то ещё — в мелочах. Множество великих начинаний закончилось ничем или гибелью зачинателя именно из-за пренебрежения мелочами и их отдалёнными последствиями. Да, суть в мелочах и разглядеть сквозь дымку будущего неизбежно грядущее прошлое… Ибо порождённое Огнём станет прахом и пеплом, основой для углей будущего Огня.
И снова играет в быстрых ручьях и разлившихся реках по-весеннему яркое, но ещё не жаркое солнце. Плавно покачивает, не подбрасывая на промоинах, мощную машину. Вокруг ярко-зелёная молодая весёлая трава на лугах и листва на деревьях. До чего ж хорошо!
Гаор гнал фургон, благодушно мурлыкая старинную песенку фронтового шофёра и зорко оглядывая окрестности. Чтобы при появлении полицейского патруля успеть свернуть. Нет, документы на машину, груз и себя самого у него в порядке, но всё равно… чем дальше от полиции, тем лучше. Песенка, говорили ему, ещё с позапрошлой войны, а смотри-ка: не устарела. Огонь Великий, матери набольшие, как же всё складно да хорошо пошло у него. Глаза, руки, голова — всё зажило, не болит нигде, и спать стал хорошо, и… и главное — папка снова в работе. Каждый вечер, если не в рейсе, ляжет, газету посмотрит, свет погасит и вот она, родимая его. А ведь и правда — родимая, рождённая им, его порождение, его детище. Он это ещё когда слышал, что книга — любимое дитя писателя, и шутки о многодетности некоторых.
А в ночь перед выездом, он чего-то разговорился с Тихоней и слово за слово, стал ему Тихоня об Амроксе рассказывать. Он-то думал, что за хозяйским плечом всё в Амроксе посмотрел и высмотрел, а оказалось… о-го-го там ещё сколько всего. Но почему чистокровного «галчонка» проклеймили, а не отправили в приёмыши и подменыши — вот это интересно. Похоже, не всё Фрегору показали. Кое-чего, видно, и инспектору-тихушнику знать не положено. Надо будет теперь и Тихоню в оборот аккуратненько взять, порасспрашивать. Выжженная память долго болит. Тихоня начал рассказывать и запнулся, замолчал, а он лежал и слышал, как тот тихо всхлипывает. Ладно, оклемается парень и ещё чего-нибудь расскажет. А раз по Амроксу новая информация пошла, то статью про «галчат» пока отодвинем и займёмся смертным конвейером. Там тоже не на одну статью материала. И сделаем…
«Стоп!» — остановил он сам себя. Уймись, журналюга, ты сейчас не у себя в повалуше да в темноте, держи лицо и за дорогой следи. Песни фронтовые петь можешь, фронт в твоей карте с самого начала обозначили, а про это нигде не написано, и знать потому никому не положено.
Гаор плавно вписал фургон в поворот на узкий, так что ветки зашуршали по бортам, не укатанный, а утоптанный просёлок. Завязнуть он не боялся — фургон полноприводный, обе оси ведущие, шины тоже с умом подобраны, а на крайний случай аж две лебёдки и трос повышенной прочности. Зато блокпост минует и в посёлок приедет засветло. Спокойно выгрузится и поужинает без спешки и, если в избу безмужнюю определят, то и всякую мужскую мелочёвку по хозяйству сделает. А там вся ночь впереди. И утром тогда без спешки, не дёргаясь, выедет. Два посёлка впереди и туда блокпостов не миновать. А дальше у него… Проверяя себя, он достал из лежавшей рядом сумки пачку накладных и быстро пролистнул, пропустил между пальцами. Да, правильно, там если только сдадут заказы, и то вряд ли, праздник только-только прошёл. И улыбнулся воспоминанию, как в тот день — он как раз дома был — встал перед рассветом, разбудил Тихоню, и они потихоньку вышли за дом, за сад, на картофельное поле и там воздали встающему солнцу. Хвалу Огню Небесному и приветствие Золотому Князю. Тихоня послушно повторял его движения и слова молитвы. Вернулись они до общего подъёма, и Тихоня молодец, сам сообразил пацан, что об этом трезвонить не надо. Нет, и с подсобником ему повезло.
