— Я получил от начальника Воздухоплавательной школы генерала Кованько письмо с предложением занять там место инструктора, — заметил Ефимов и горестно усмехнулся: — Рад бы в рай, да грехи не пускают. Тянет на родину, но контракты связывают по рукам!
— Поскорей бы вам воротиться в Россию, Михаил Никифорович! — живо отозвался Васильев, — Там полно желающих учиться летать, а негде и не у кого. Эдмонд берет со школы двести франков в день за каждого ученика. Я поразмыслил и отважился податься сюда, во Францию. Кстати, здесь в школу Луи Блерио уже поступил мой приятель Саша Кузминский. Мы с ним на полетах Попова познакомились. Уговаривал меня ехать сюда вместе, но я остался учиться в Петербурге и, как оказалось, зря время потерял.
— Какой Кузминский? — любопытствуют собеседники. — Уж не родственник ли Льва Николаевича Толстого?
Представьте, да. Племянник его жены Софьи Андреевны. На авиацию дипломатическую карьеру променял.
— Ну и ну!
Среди новичков импровизированного «русского аэроклуба» обращают на себя внимание гости из Петербурга Владимир Лебедев и Генрих Сегно. Оба уроженцы столицы, выпускники технических институтов. Стройны, безукоризненно одеты. Производят впечатление состоятельных людей. Но в действительности иначе: увлеклись авиацией, а средств на осуществление мечты нет. Сегно, по происхождению поляк, уже строил бамбуковые планеры и даже испытал восторг от несколькосекундного пребывания в полете. Лебедев — инженер с предпринимательской жилкой — организовал в Петербурге артель-мастерскую по производству моторных лодок, считая, что в России это дело весьма перспективно. Но… артель распалась, и оборудование мастерской перешло во владение фирмы «Иоахим и Ко».
Страстный спортсмен Владимир Лебедев принимал участие в велосипедных и автомобильных гонках, установил своеобразный мировой рекорд: ездил в Михайловском манеже 19 часов подряд, преодолев 375 верст… Как ему отставать от времени! Ведь еще в 1908 году здесь, во Франции, своими глазами видел полеты Вилбура Райта.
— Придумал я устроить подписку на покупку аэроплана — рублей по сто на пай, — рассказывает он. — Подписались небогатые люди — инженеры, чиновники. Собрали семь с половиной тысяч рублей. Остальные две с половиной тысячи дал аэроклуб. В его распоряжение и перешел аэроплан. В августе прошлого года поехал я за ним сюда, во Францию. Заказал аппарат фирме «Ариэль», которая строит «райты». Там же стал работать механиком. Первые уроки летания брал у Эжена Лефевра. И вот в тот самый момент, когда Лефевр сдавал мне заказанный аэроплан, он убился… Упал с высоты совсем рядом со мной. Полозья на полтора аршина в землю вошли. У него позвоночник сломался, а лежит, словно живой. Мы все, кто был в тот момент на летном поле, пытались привести его в чувство, больше часу возились. А его пес, огромный дог, раньше нас все понял: стоит и воет. На следующее утро приходим, а пес лежит на груде обломков и воет по-прежнему… Полет — дело такое: соринка в глаз попала, проволочка ослабла — и довольно… После этого случая отказались мы от «Райта», и я вернулся в Россию…
На сей раз Всероссийский аэроклуб решил обратиться к Анри Фарману и командировал за аппаратом во Францию Лебедева и Сегно.
Перед отъездом из Парижа в Мурмелон Генриху и Владимиру довелось присутствовать на торжестве в Сорбонне, где вручались призы французским летчикам за особые достижения в 1909 году: Анри Фарману, выигравшему приз Мишлена, Луп Блерио — за перелет через Ла-Манш. Юберу Латаму — за установление рекорда высоты. Гости из России представились Фарману и вместе с ним отправились в Мурмелон.
Теперь учеба у Фармана подходит к концу. Владимиру Лебедеву и Генриху Сегно пора домой. В аэроклубе их заждались — ведь ныне их черед выступать в роли инструкторов.
В светлом проеме двери кафе появился богатырского сложения мужчина. Его экстравагантный наряд роскошная черкеска с газырями и белоснежная шапка из овечьего меха — приковали взгляды всех присутствующих.
— Господа, да ведь это Заикин! — воскликнул кто-то.
Борца-тяжеловеса, многократного чемпиона мира, окружили, наперебой расспрашивая, что нового в России.
Ефимов поинтересовался:
— Какими судьбами, Иван Михайлович? Снова приехал французов на лопатки ложить?
— Нет, Миша, другие у меня намерения… Хочу летать.