Социальный либерализм полностью

Впрочем, ключевая роль в либертарианском дискурсе принадлежит не экономическим, а философским аргументам. Отношение к ним может быть разным, но в рамках рассматриваемой дискуссии вместо них прозвучал тезис, будто либертарианство непосредственно и адекватно выражает «волю Творца видеть Человека свободным» [Яновский, Жаворонков, 2013, с. 69]. Не вступая в спор с авторами, которые считают либертарианское отношение к частной собственности и разделению властей обязательным для каждого монотеиста [Яновский, Жаворонков, 2013, с. 69], нельзя не заметить, что в сакрализации политического выбора они следуют примеру наиболее радикальных и воинственных «государственников» (см. [Верховский, 2003]). Нечто подобное имеет шансы быть воспринятым, по-видимому, лишь в обществе, переживающем взросление. Апелляция к сакральному предполагает архаичное отношение к несогласию как проявлению греховности, по сути исключая конструктивный диалог и компромиссы, без которых немыслима политика демократического типа. Если же на сакральный статус претендуют не вполне традиционные тезисы (а догматизация постулатов либертарианства выглядит именно так), вспоминается юношеская склонность абсолютизировать итоги собственных идейных исканий.

Либертарианская и государственническая позиции в наиболее последовательных вариантах представлены в работах, ориентированных скорее на тотальную критику действительности, чем на обстоятельный анализ происходящего и поиск осуществимых улучшений. Построения авторов, мыслящих не столь романтически, нередко представляют собой «причудливый набор… положений и риторических конструкций классического марксизма, советской политэкономии, кейнсианства, религиозно-философских концепций, евразийства и глубоких личных убеждений» [Мельник, 2015, с. 48]. Популярность синкретических конструкций (не только тяготеющих к государственническому полюсу, как те, о которых говорится в цитате), вероятно, не в последнюю очередь связана с недостаточной готовностью и умением ответственно выбирать мировоззренческую и политическую позицию.

На подобном фоне концепция социального либерализма в том виде, как ее отстаивают ряд участников дискуссии, включая ее инициатора, обладает впечатляющими преимуществами. Это не просто альтернатива как черно-белым построениям радикалов, так и эклектичным выступлениям «за все хорошее». Сделана попытка осмыслить эмансипацию личности и становление нового единства граждан, предполагающего одновременно их равенство и неравенство в пределах формирующейся гражданской нации. Для нашего взрослеющего общества это актуально сегодня, а в Западной Европе было важным пунктом философской повестки Просвещения, на который ни один из его выдающихся мыслителей не дал исчерпывающего ответа (см. [Капустин, 2010]). Причина, разумеется, не в том, что их построения можно было бы превзойти, а в том, что, находясь «у времени в плену», они воспринимали исторически обусловленную повестку как инвариантную по отношению к месту и времени. Настало время, когда эта повестка к месту в России. Отклики на нее естественны, но не стоит рассчитывать, что кто-либо даст безупречный ответ. С учетом сказанного не следует быть придирчивым к методологии Рубинштейна.

У нас, как когда-то на Западе, образованной части недавно народившегося среднего класса одновременно присущи демократические устремления и боязнь стать жертвой диктата большинства. Примечательно, насколько подходит к теме «других людей» следующее наблюдение: «Оградить просвещенную мудрость от иррационального своеволия народа – это важнейшая задача не только нравственного, но и политического "проекта Просвещения”…» [Капустин, 2013, с. 267]. Применительно к сегодняшним отечественным реалиям ту же задачу составляет защита интересов слоев общества, наиболее вовлеченных в процессы модернизации. Конструирование для этой цели миссии «меритора» объяснимо в среде, где партикулярные интересы не пользуются особым уважением, зато не забыто правление «авангарда», вооруженного «единственно верным учением». Что же касается способа обоснования, то, вероятно, сказывается, помимо прочего, давняя интеллигентская традиция «самым практическим общественным интересам придавать философский характер», превращая «конкретное и частное… в отвлеченное и общее» [Бердяев, 1991, с. 14].