— Григорий, жизнь у тебя с Лидой, сам понимаешь, дрянная. Не мучайте друг друга, подавайте заявление — и крышка…
— Дядя Ваня, пусть он в присутствии вас согласится на расторжение брака…
— После долгой разлуки переступила порог и тотчас же требуешь развод… Я не возражаю, коль ты так рьяно настаиваешь, но не сейчас же вот так сразу.
— Добро! Вы тут и без меня разберетесь. Мое пожелание: без шума, без взаимных оскорблений, без драки решайте семейные закавыки… А я при случае заскочу.
Однако Григорий не торопился разводиться.
Как-то прибежал домой с работы раздраженный и злой. Юлой крутнулся во дворе, заглянул к корове, смирно похрустывавшей душистое сено. Рывком схватил в углу вилы и огрел ее рукояткой по ребрам.
— Повернись, старая каракатица! — наклонился над яслями и до стебелька выгреб сухое разнотравье. Карабкаясь по скрипучим ступенькам лестницы, взобрался на чердак и швырнул охапку до самой балки.
Выдернул из плотно спрессованной кучи сноп прошлогодних стеблей кукурузы, бросил на бревно, лежавшее рядом, схватил топор и принялся мельчить. Сгребал руками сечку и заполнял ею корзину.
— Кто тебе, муженек, раскаленных углей сыпанул под ноги — места себе не находишь, — Лида выглянула с веранды.
— Соли сыпанул на хвост, а не углей, — гаркнул он.
— Я уже задала сена корове на ночь. Зачем разводишь канитель?
— Сено для зимы, если припечет, а сейчас возьми корм подешевле и высыпь в ясли. Когда я тебя научу быть экономной, кисейная барышня?
— Стань на сквознячок и проветри свою дурную голову, — сказала она сдержанно.
— Пошли в хату. Хватит пререкаться.
Жгура первый перешагнул высокий порог, в уголке которого вбил старую ржавую подкову на счастье.
— А наш руководитель дуб дубом… Я ему, правда, не завидую, тянет он лямку дай боже, но дальше своего носа ничего не видит. «Председатель, — говорю ему сегодня, — уже мороз цементирует землю — пропадет свекла. Не успели выкопать вовремя, так отдай половину… Люди и ночью выхватят ее из земли…» А он мне в ответ: «Скорее язык колом станет, нежели издам такое распоряжение. Завтра костьми ляжем, но выкопаем до единого корня». Я расхохотался: «Ложись костьми, если у тебя есть запасные, а у меня они одни…» Прав или не прав я?
— Вот где собака зарыта. А на меня все шишки валишь.
— Извини, Лидуся… Издергали меня.
— Григорий, в тени-то намного легче жить, нежели на виду у всех. Ты только о себе да о своей семье печешься, а Левку болит каждый корень, что остался в мерзлой земле…
— Ишь ты, заступница… Яму за хатой видела? Ночами я ее заваливал корнеплодами. Ты хоть раз подставь свое плечо… Сегодня пойдем опять…
— Воровать? Никуда я не пойду.
— Ты должна!..
— Ничего я тебе не должна и не обязана.
— Лидуся, не сердись на меня. Видишь сама: треплет меня, жизнь, не знаю, за что ухватиться, — льстиво заговорил он.
— Уймись! Я же мать твоего ребенка, которого ты без памяти любишь. Хотя бы за это оставил бы меня в покое.
— Лидочка, прости. Сознаюсь: крут я с тобой… И себя не щажу! Ты замечала, чтобы я лег спать раньше полуночи? Нет, не замечала. Ты видела хоть раз, чтобы я в выходной день от нечего делать сидел и читал и газету ли книгу, как другие это делают? Нет, я не гоняю лодыря. Ты на мне когда-нибудь приметила белую праздничную рубашку? На мне ежедневно тлеет от пота будничная… Такой уж я уродился, клятый, узловатый… Бывает, дух переведу, как ломовая лошадь в упряжке, а какой-то голос словно подгоняет: давай, давай, давай… И где бы я ни вкалывал — то ли в колхозе, то ли дома, мне все кажется, что я мало зарабатываю, мало, мало… Иногда опомнюсь, оглянусь вокруг, подумаю: «Да разве мне больше всех надо или я собираюсь в могилу все с собой забрать? Соседи ведь и того не имеют, что мы с тобой нажили, и то чувствуют себя людьми, а тут живешь червь червем». Изредка пораскину мозгами: хватит, достаточно! Вырвусь из этого бесконечного водоворота и начну новую жизнь. Но, холера ясная, почему-то не получается. Не помню уж, когда нежил тебя… Увяла ты без мужской ласки…
— Посмотри на себя, какой ты жалкий…
Но Жгура не обратил внимания на эти слова, продолжал:
— Мы, слава богу, выкарабкались из нищеты. Есть дом под железом, сарай, хозяйство. Чего тебе еще надо? Разводиться задумала… Иди, понюхай, чем пахнет жизнь без такого трудяги, как я…
— Ты-то устроился, а твоя родная мать нищенствует в землянке. Никак не вымолю у тебя денег на хатенку ей.
— Давай быстренько смотаемся по бурачки, а затем уже делай как знаешь.
— Тебя тянет воровать, словно пьяницу выпить…
— Не мели чепухи! Ты простую арифметику знаешь? Подсчитай на пальцах: два мешка свеклы — это на неделю корма свинье. Заколем. Мясо оставим себе для еды, а сало загоним в Царичанке. Вот и есть моей мамочке на хату, если ты уж так настаиваешь. Одевайся, стало совеем темно. Время браться за дело…
Не в силах больше ругаться, спорить, Лида стояла посреди хаты, беспомощно опустив руки.
И так было уже не раз в последнее время. Пошумит, пошумит и потом вдруг сникнет, апатично подчинившись властному голосу мужа.
