Не успела опомниться, как Григорий надел на нее телогрейку, натянул на ноги валенки, повязал голову грубошерстным платком.
— Лида, ну, айда… Чем раньше двинем, тем скорее вернемся. Мешкать нельзя — ребенок без присмотра…
Лида вдруг непроизвольно схватила на руки дочку и стала ее целовать, то ли вымаливая у нее за что-то прощение, то ли навеки прощаясь с ней.
Григорий на ходу накинул на свои плечи затасканный бушлат, нырнул ногами в тяжелые кирзовые сапожищи: полуприклепанные подковы привычно заскрежетали. Зажал под мышкой сложенные мешки. Вынул из печурки саперную лопатку, завернутую в тряпицу, и сунул ее за пазуху.
— Господи, помоги! — перекрестил обнаженную голову, о шапке забыл, цепко схватил жену за руку и потянул на улицу, приговаривая: — Два мешка корней — на неделю корма свинье…
В лицо им ударил резкий ветер. Из туч сеялась мелкая изморось, расстилалась по земле и замерзала.
— На ногах не могу удержаться, куда ты меня тянешь? — Ветер срывал с уст Лиды слова укоризны и уносил вдаль.
Жгура, тяжело дыша, молча тащил жену за собой. Не шел, а бежал с ней. Тьма сгущалась, хоть на куски ее режь. Ветер, казалось, старался разогнать осенний мрак, но тщетно. Лишь гневно завывал, теребил за полы, бил с размаху в грудь, валил с ног.
Обогнули пруд, затянутый первым ледком. Перебежали узкую полоску пахоты и остановились.
— Ложись на землю. Падай! Вот бураки рядом, — прошептал Григорий.
Лида сначала не поняла, зачем она должна падать. Оглянулась, глазами искала мужа, но не могла найти.
— Если заметят, каюк нам обоим. Падай, говорю! — схватил жену за ногу и начал тормошить. Сам лежал в глубокой борозде, всем телом врос в нее.
Лида нехотя присела на твердую морозную землю, но не чувствовала холода, вся горела от стыда: люди выпестовали руками каждый корень, выстрадали, недосыпая ночей, а она, паршивка, пришла воровать… Учительница, называется… Прижала колени к подбородку и в недоумении замерла.
Навострив уши, Григорий прислушивался, нет ли кого-либо поблизости. Достал из-за пазухи лопатку и, лежа на животе, ловко орудовал, выворачивая из земли прихваченные морозом корни.
— Снова раскисла? Бери и заталкивай в мешок! — шипел, как селезень.
Лида и не шевельнулась, словно ее кто-то приковал к земле.
— Чего нюни распустила? — Григорий ногой толкнул жену в бок.
И вдруг как будто бомба разорвалась у Жгуры над ухом:
— Будь ты проклят, Жгура!
Ветер подхватил слова боли, отчаяния и слез и бросил их на село.
Григорий стал на карачки и от неожиданности шарахнулся в сторону. Притаился. Затем приподнялся и по-волчьи прыгнул на жену, как на добычу. Сгреб в охапку:
— С-с-сука! — Забыв о предосторожности, заревел: — Что ты наделала? Ты же погубила нас!
Насторожился: сюда вскоре прибегут люди — село ведь рядышком. На истерический вопль только мертвец не откликнется. На кой черт он приволок Лидку. — волосы длинные, а ум короткий…
Жгура напрягся, как зверь перед опасностью. Невдалеке послышался топот ног… Размахнулся лопаткой и швырнул ее в густой камыш — избавлялся от лишнего вещественного доказательства… Пустые мешки затолкал за пазуху, схватил в охапку жену и метнулся к пруду.
— Пусти меня, пусти, ворюга! — хрипела Лида и колотила ногами.
— Лидка, умоляю тебя, пересиди молча в укромном месте, пока возня уляжется, а затем прокрадешься потихоньку домой. А я побегу, Олю-то оставили одну… — Он осторожно положил ее на заломленные упругие камыши, а сам тотчас исчез в мутной непогоди…
Лида прикоснулась щекой к сухим колючкам. Они больно ранили кожу. Ползала, силилась подняться на ноги. Неожиданно под ней затрещал, раскололся неокрепший лед, и она провалилась по грудь в пруд.
— О-ой!..
Леденящая вода вмиг свела судорогой все тело. Хватаясь руками за крошево льда, беспомощно барахталась, плескалась, цеплялась за прибрежный уступ, срывалась и снова погружалась в пруд. И в это время услышала мужской голос:
— Кто здесь? Отзовись, кто здесь в камышах?
«Левко…» — ужаснулась Лида. Легче умереть молча в этом омуте, нежели испытать позор…
На берегу внезапно вспыхнул фонарик. Слабый пучок света прорезал густую тьму и выхватил перекошенное испугом женское лицо.
— Лида!.. Как ты здесь очутилась? Что случилось? Ты не можешь выбраться? Я сейчас помогу! — Даруга выдернул из брюк кожаный пояс, наклонился и бросил ей конец с пряжкой: — Хватайся, живее хватайся за ремень, я вытащу на берег… Мороз, окоченеешь… Хватайся, говорю!
Молчала, как немая. Ее широко раскрытые глаза смотрели на него отчужденно, безразлично, ничего не видя — ослепли от стыда…
Даруга вмиг прыгнул в воду, прямо к Лиде. Поднял ее на руки и с трудом выкарабкался на крутой берег. И, не переводя дыхания, изо всех сил бросился бежать в село.
Нес Лиду прямо к себе домой. Никогда до этого он не брал ее на руки. От большой любви боялся к ней лишний раз прикоснуться. А сейчас нежно прижимал ее к груди. Открыто, не прячась, никого не боясь, не опасаясь, нес по улицам Крутояровки.
— Лидок, только бы ты не простудилась. Уже скоро будем дома…
