Подгоняемые приближающимися раскатами грома, за пару часов мы добрались до нужной точки. Ливень застал нас врасплох где-то на середине пути и заставил бежать, забыв об усталости. После липкой предгрозовой духоты затхлость внутри небольшой хижины кажется не такой отвратительной. С ржавым скрипом захлопываю деревянную дверь, и шум ливня сразу перестает бить по ушам.
– Ч-что это за место? Чей-то дом? – прерывисто шепчет Бель, не произнесшая до этого ни слова за все время пути сюда.
– Не уверен. – Коротко пожимаю я плечами, не глядя на нее. – Было незаперто. Выглядит как временное жилище…
Разглядываю полки с костями животных и немногочисленные кухонные шкафчики с остатками припасов.
– Слышал о таких местах для охотников или всяких искателей приключений на задницу. Хижины оставляют незапертыми, чтобы каждый мог воспользоваться. Повезло, что эта опушка оказалась недалеко, иначе так и мокли бы под дождем.
Несмотря на то, что сейчас около полудня, внутри хижины стоит зябкий полумрак. Различаю на стене какие-то потускневшие постеры, мишень для дартса, инструменты, карту и прошлогодний календарь. Похоже, с октября две тысячи восемнадцатого здесь никого не было. Полная глушь. Помимо основной комнатки с подобием кухни, узкой кровати в углу и небольшой старой печки, вижу проход в другое помещение. Выглядит не просторнее тюремной камеры.
Осмотрев огромное количество запылившегося хлама вроде старой посуды, мутных стеклянных бутылок и коробок из-под пазлов, останавливаю взгляд на фигуре Бель. Все еще стоит в центре комнаты, обхватив себя руками, и выглядит совсем растерянной. Кажется, она так и не пришла в себя после произошедшего. Что я натворил вообще? Что, если она уже никогда не придет в себя? Что, если я ее… сломал?..
Резкий грохот грома выдергивает меня из мыслей, и только сейчас я замечаю, что Изабель сжалась и вся дрожит.
– Черт, ты же так заболеешь.
Подхожу ближе и стаскиваю с нее куртку, уже насквозь мокрую. Вешаю на спинку хлипкого деревянного стула – может, успеет высохнуть. Но Бель так и стоит неподвижно, и я сам подвожу ее к кровати, уговаривая:
– Сядь, отдохни, нам все равно тут торчать, пока гроза не закончится.
Она слушается. А я, сделав несколько шагов и пройдя через низкий дверной проем, оказываюсь в соседнем, тесном помещении. Здесь уместились лишь несколько старых матрасов и небольшой деревянный комод, за который тут же цепляется мой взгляд. Осмотрев жалобно скулящие ящики с отвалившимися ручками, обнаруживаю в одном какой-то запылившийся плед в пятнах непонятного происхождения. Но это лучше, чем ничего.
Бель позволяет мне себя разуть и закутать в огромный, черт знает кем прежде использованный плед. Она даже не дергается. Не фыркает, не возражает, не огрызается, не спорит вообще ни с чем. Так нетипично для нее. Молчит и даже на меня не смотрит. И это хуже всего. Но я и сам не решаюсь взглянуть ей в глаза или поговорить. Раньше я бы радовался, что никто не лезет мне в душу с расспросами, но не сейчас. Сейчас мне больше всего хочется, чтобы она сказала что-то.
Молчание и напряжение начинают грузом давить на мозг, и я решаю, что стоит попробовать растопить печку, которая выглядит так, будто ее не чистили с прошлого века. Я открываю заслонку, и ее мерзкий скрип ввинчивается в мой мозг. Разжигаю бывшие здесь же дрова найденными старыми газетами. Как только захлопываю дверцу и бросаю зажигалку обратно в карман, Бель спрашивает:
– А это… безопасно?
– Тебе нужно отогреться, – киваю я, стоя все еще спиной к ней, пока складываю оставшиеся дрова в аккуратную стопку на дощатом полу.
– Я имею в виду… вдруг кто-то заметит дым? Вдруг нас найдут? Вдруг придут… «вороны»?
Не выношу ее испуганного голоса и разворачиваюсь лицом, будто мой взгляд сможет ее успокоить.
– Они нас не ищут. Тебе нечего бояться. – И я буквально слышу вопрос о Донни в ее мыслях, который она не решается озвучить. Отвечаю сам: – У Донни были личные причины. Нас здесь никто не найдет. Тебе нужно отдохнуть. Можешь поспать, ливень нескоро закончится.
– Я не хочу спать, – противится Изабель, и теперь я бы предпочел, чтобы она снова молчала и слушалась меня.
Среди консервных банок, которые я достал из верхнего кухонного шкафчика, нахожу пару наиболее свежих, с почти истекшим сроком годности. Кажется, они хранились тут вечность. Отыскав пластиковую ложку, сажусь на край кровати рядом с Бель, свернувшуюся в плед.
– Если не хочешь спать, то будешь есть.
– Издеваешься? Мне сейчас и кусок в горло не полезет. Тем более кусок… что это вообще? – Наклоняется, чтобы рассмотреть банку в моей руке. Судя по недовольной мине и ворчливому тону, она начинает приходить в себя.
– Это чили, – поясняю я, показав ей выцветшую этикетку. – Должен быть острый, как ты любишь, – принюхиваюсь к жиже красного цвета в ложке. Пахнет… отстойно. Но я сейчас готов сожрать это даже вместе с банкой. Изабель с отвращением наблюдает, как я пробую консервы.
Проглотив, я заключаю:
– Неплохо. Ждем. Если не помру через минуту, значит, съедобно.
