Хотел философ к дому купца бежать – совсем в безумство впал, уже и на всё готов был – даром что тихоней слыл. А тут глядь – купец и сам пожаловал. Стоит посреди двора – пузо вперёд, руки в боки, глаза как щёлочки. А вокруг холопы его столпились, хозяйских приказаний ждут.
– Ты что ж это, братец, меня перед народом срамишь, кричишь, словами бранными называешь? – вкрадчиво начал купец. – Я на своей земле, имуществом своим распоряжаюсь по своему разумению. А что оно когда-то твоё было – так не взыщи… Сам своей волей от него отказался…
Приказчик купцов – кхе-кхе – понятное дело, тоже рядом стоял. Он всегда за хозяином следовал и все приказы его выполнял не прекословя. Но тут – поди ж ты, что на него нашло! – смутился он. Видно, жаль ему сделалось того, до крайности дошедшего, дворянчика бедного. Подошёл близёхонько к хозяину и прошептал тому на ухо: «Сила Иваныч, отдали б ему книжки эти, а? Ведь без надобности они вам… Что, в самом деле…» Но купец с таким бешенством на приказчика глянул, что тот чуть язык не проглотил. Попятился – глаза в землю. И больше уж слова против не вымолвил.
А бедный философ со своего обидчика глаз не отводил, выдохнул только:
– Негодяй! Ничтожный негодяй… Ты воспользовался моментом… Что ты сделал с моими книгами?! Это ценнейшие издания… я их по крупицам собирал… а их – на улицу, под дождь… О Боже, Боже мой!..
Бедняга задыхался, его била мелкая дрожь.
– Так беспокоитесь, сударь, что книжки намокли? Так мы их сейчас живо высушим… Эй, Васька, Ивашка, керосину давайте!.. – купец махнул рукой, и, не успел философ и глазом моргнуть, как его возлюбленные книжки, облитые керосином, запылали факелом посреди двора.
Несчастный окаменел. Он смотрел на гигантский костёр молча, стиснув руки так, что побелели костяшки пальцев – казалось, он держит сам себя – из последних сил. Когда огонь стал прогорать, он медленно двинулся прочь, прошептав только: «Аутодафе…»
Но купец был недоволен и раздосадован: он-то надеялся, что его враг будет кричать и кататься по земле, рвать на себе волосы и всё такое прочее, что полагается делать людям в крайней степени отчаяния и горя. А этот – тьфу! – сухарь! Ничем его не проймёшь! Даже сладкую минуту торжества над собой, поверженным, ухитрился испортить! В досаде он крикнул вслед уходящему:
– Эй ты, гордец! Твой дом был похож на свинарник, поэтому там и будут жить мои свиньи! А ты будешь у меня на службе – за ними ухаживать! Имей в виду – я выкупил все твои расписки, и теперь ты мой должник! Послезавтра поутру я еду в город. И если не явишься завтра, опротестую все векселя и посажу тебя в долговую яму! Слышишь, ты?! От меня не скроешься!
Философ ничего не ответил, даже не обернулся. Казалось, он потерял всякую чувствительность к боли. Но один Бог знает, что он испытывал в эту минуту. Он брёл, как слепой, механически переставляя ноги, и через некоторое время скрылся из глаз наблюдавших за ним людей.
А что же односельчане? Негодовали они, возмущались жестоким поступком власть-и-деньги имущего? Горячо сочувствовали несчастному, не сделавшему никому из них ничего дурного за всё время их соседства? Увы, не слишком! Скорее, многие из них были разочарованы «бесчувствием» философа – ну, не понимали они его, и весь сказ. Присутствовало тут и гаденькое чувство облегчения – чур-чур, обнеси мимо беду – что не их коснулся гнев могучего человека, которому хватит теперь разбираться с «чудаком». Были, конечно, и такие, кто пожалел философа – и за что ему, бедолаге, такое – но вслух говорить опасались, чтоб на себя беды не накликать. В то время философ тихо шёл по лесу – безо всяких мыслей, словно влекомый невидимым потоком – пока силы не оставили его и не упал он посреди лесной дороги, потеряв сознание.
Когда же очнулся, была ночь. Далёкие звёзды мерцали на высоком тёмном небе. Рядом, потрескивая сучьями, горел костёр. А возле костра, боком к нему, опустив голову на руки, сидел незнакомый человек в чёрной накидке. При виде костра философ до боли ярко и резко вспомнил всё, что произошло с ним за этот день, и как книги горели в огне, выгибаясь корешками, как живые… и не смог сдержать стона.
Человек поднял голову, и философ увидел его глаза, смотревшие пристально и мрачно из-под почти сросшихся бровей.
– Ты ранен? – спросил человек.
– Снаружи нет, – прошептал философ. – Мне растерзали сердце…
Человек некоторое время смотрел ему в лицо, словно размышляя, стоит ли продолжать разговор, и наконец бросил:
– Кто?
– Сила Иванович… – пробормотал несчастный. – Впрочем, что об этом… я конченый человек.
Взглянув на собеседника, он поразился, какую реакцию произвели его слова. Злая радость отражалась у того на лице, ноздри раздувались.
– Тебе повезло… – сказал он. – Рассказывай.
