И философ рассказал. Рассказал всё, что случилось с ним ныне, и не утаил всех давних событий и обид, связанных с их семьями в прошлом, которые лежали грузом в его сердце и о которых он не рассказывал ни одной живой душе. Да, так бывает. Человек, долго хранящий молчание, вдруг выплёскивает всё самое сокровенное первому встречному незнакомцу, как на исповеди. Но в лице мрачного собеседника он получил благодарного и внимательного слушателя. Хотя, собственно, собеседником того и назвать-то было трудно, ибо за весь рассказ он не проронил ни слова, не вставил ни одного замечания.
Когда философ закончил, наступило молчание.
– Ты знаешь, кто я? – спросил мрачный человек.
Философ покачал головой. Но в этот момент в его сознании уже забрезжила смутная догадка. В округе ходили рассказы – почти легенды – о шайке жестоких разбойников, обитавших в диком лесу и нападавших изредка на богатых купцов и прочих проезжих людей. Эти нападения всегда вызывали ужас и долгие пересуды среди населения, потому что выходило каждый раз что-то непонятное и мистическое. Во-первых, нападали не на всех, а только на сильно «грешных» и богатых – «середняков» не трогали. Во-вторых, это случалось не регулярно – так сказать, то густо, то пусто, и в разных местах, иногда значительно удалённых друг от друга. И в третьих, самих разбойников никто в лицо не видал – свидетелей они не оставляли. Непонятно только, откуда тогда брались сведения. Рассказывали, что особой лютостью отличался атаман, которого будто бы звали Петром и которого боялись и беспрекословно слушались все члены шайки. Много чего рассказывали шёпотом, оглядываясь и вздрагивая, да не всему можно верить, ибо сведения эти были иногда фантастичны и часто противоречивы.
– Меня зовут Пётр, – сказал незнакомец, и глаза его впились в глаза философа.
Тот назвал себя, и, хотя и подтвердилась страшная догадка о том, что сидит перед ним жестокий предводитель разбойников, не дрогнул – даже секундного страха не проскользнуло во взгляде его, что, по всей вероятности, и спасло ему жизнь.
– Я могу наказать твоего обидчика, – продолжал мрачный человек, – если ты расскажешь о его планах – куда и когда он собирается.
– Накажи, о накажи его! – с жаром выкрикнул философ. – Убей его, растерзай его! Он собирается в город послезавтра утром… нет, завтра, ибо сегодня уже наступило вчерашнее "завтра", да не по обычной дороге, а поедет через старую просеку – слышал, он её велел расчистить. Я не сумел бороться с ним – ни силой, ни хитростью, которой нет… так, может, сильный сможет.
– Так-таки и нет?.. Хитрости… Ведь ты узнал, кто я? Но не сказал об этом, – прищурился атаман. – Никто не должен видеть моего лица и уйти после этого.
– Какая разница, – махнул рукой философ. – Ты знаешь обо мне всё. Можешь убить меня. Мне всё равно. – И потом добавил тихо, будто про себя: – Только вот мальчик пропадёт без меня. Жаль его…
Молчание повисло над ночной дорогой. Лишь потрескивали сучья костра, да вдали в лесу ухала сова. Атаман думал.
Наконец, сказал он:
– У того, кто видел меня, – только две дороги. Одна – большая, проторенная – сразу на небо: в рай ли, в ад – это уж кто как заслужил – там разберутся. Вторая – тоненькая тропка, которой идут единицы – навек со мною остаться, до смерти – моей ли, его – как судьба… Против правил моих – убивать несчастных. А тебя счастливчиком назвать может лишь тот, кто по кривде живёт. Ты – вижу – человек чести. Дашь ли слово крепкое, что коль отпущу тебя в город – парня горемычного устроить – никому про меня не скажешь, и потом, как дело сладишь, тот же час ко мне сюда вернёшься, чтоб в товарищество наше вступить?
Ответил ему философ:
– Дам тебе слово, вернусь. Одна загвоздка – не знаю я, чем помочь ему смогу, как устроить. Не осталось у меня ровно ни гроша. Так хоть повидать его и благословить…
– Отправь его доучиваться. Денег тебе в долг дам. Потом у меня отработаешь, – и полетел на колени философа увесистый кошель. – Теперь иди. Место это заметь. Через три дня, не позже, возвращайся. Успеешь – день туда, день обратно, да в городе день. Вот – поесть тебе в дороге, и укрыться от стужи ночной…
Бросил атаман бедолаге хлеб в тряпице, накидку с плеча ему скинул, свистнул… Неведомо откуда примчался конь – вскочил на него тёмный человек и исчез в ночи.
Философ сидел оторопев и уж не знал, во сне иль наяву всё было… Но вот он – хлеб, и накидка, и кошель… От костра теплом пышет. Поел он, завернулся и лёг спать до света. Как стало светать встал и пошёл в город, стараясь не думать о том, что впереди. Как уж будет – так будет.
