Приказчик купцов, отойдя немного от оторопи, собрался в полицию – на философа доносить, что это он, мол, разбойника-то навёл. Теперь уж нечего было ему опасаться – ни мести атамана, ни разборки, что там купец сам с философом учинил… Да только не дошёл он до полиции – так уж звёзды распорядилась. Тем днём за завтраком подавился он куском пирога, задохнулся и упал замертво. К тому ж покарать философа никто бы уж и не смог. Он сам это сделал. Услышав, что сын его друга убит был в схватке, и найдя записку последнюю, не захотел он больше жить. Дошёл до околицы и повесился на дубовом суку…
– Вот какая история приключилась когда-то в здешних местах… – закончил дятел. – А случилась эта последняя битва аккурат на летнее солнцестояние. Да ещё и полнолуние приспело. Вот в честь Великого Праздника и дали свыше шанс всем, кто в той истории завязан был, развязать тяжёлый узел, не затягивая на века. Для того и память оставили. Да… Редчайший случай… Правда, на несколько этажей всех спустили, но память – она дороже стоит, это факт…
Саша слушала рассказчика, как зачарованная. Ей казалось, она своими глазами видела все события, о которых говорил Памвон, – словно фильм посмотрела. Хотя девочка и не поняла последних его замечаний относительно памяти, в целом история выходила такая печальная, что она невольно расстроилась. Однако ей не хотелось, чтобы дятел это заметил, и она сказала нарочито небрежно:
– В общем, все умерли… как в плохой сказке… Ты всегда такие грустные истории придумываешь?
– Ничего не придумываю… просто сны смотрю, – пробормотал Памвон.
– Ну и сны у тебя! Повеселее ничего тебе не показывают?
– Как было… Историю не изменить, – отрезал дятел, встряхнулся и улетел прочь.
Саша сидела задумавшись. Но к чему Памвон ей всё это рассказал, взять в толк не могла. Она сидела в тени дубов и наблюдала за передвижениями трудолюбивых муравьёв, тащивших на себе грузы, превышающие по размерам их самих, – и как это они так всё хорошо организуют!
Вдруг слева от неё кусты затрещали – кто-то приближался… Как показалось Саше, кто-то большой и тяжёлый. Сердце у девочки замерло – неужели это вернулся Нил! Дождался, пока Приск ушёл подальше, и… Но нет. Это был вовсе не лось. На поляну выкатился Маруф-кабанёнок. И пошло-поехало…
Кабанёнок скакал, взбрыкивая копытцами и виляя задом. Он высунул язык и издавал всякие звуки, явно дразня Александру. Та не знала, сердиться ей или смеяться. С одной стороны, выходки маленького Маруфа были, конечно, издевательскими, но одновременно казались ей потешными.
– Вот свинёнок! – пробормотала Саша, невольно улыбаясь.
А тот расходился всё пуще и пуще – земля и трава так и летели из-под копытцев. В это время из гущи листвы показалась мама маленького шалопая.
– А ну-ка брось! – она ловко поддела сына своим длинным носом под брюшко – так, что он перекувырнулся в воздухе и, приземлившись на все четыре ноги, сердито уставился на мать.
– Ты что, не видишь? Сиротка… Её жалеть полагается, – стала объяснять кабаниха елейным голосом. – Никому-то она не нужна, никого-то у неё нету… ой-ё-ёй… У тебя-то братьев полно, и вечно вы дерётесь, двух корешков поделить не можете! А ей, бедняжечке, и поскандалить не с кем…
– Ничего я не сирота! – попыталась протестовать Александра. – И сестра у меня тоже есть…
– Куда ж сиротке податься?.. – не слушая или не расслышав её, продолжала плач мамаша. – В лес дикий, в лес дремучий… Уж лучше и вовсе сгинуть, чем одинёшеньке горе мыкать… ай-я-яй…
Тут Саше вдруг и самой показалось, что она и впрямь одинока, брошена и несчастна, так что даже в носу защипало, и слёзы подступили к глазам от жалости к себе. Ей захотелось рассказать этой милейшей сочувствующей душе всё как было – пожаловаться на сестру, на коварного Антона. Она и начала было… И неизвестно, чем бы кончилось и куда завело бы Сашу это неуместное «жаление», если б не появился откуда-то Руфин-Рекс.
– Думаю, эту комедию можно уже прекратить… Пьеса второсортная, – сказал он, обращаясь к Маруфам.
– Жестокосердный ты, Руфин! – попыталась продолжить свою роль кабаниха. – Неужто не жаль сиротки?
– Это кто тут сиротка? – насмешливо возразил лис. – Оставь свою жалость при себе. Она здесь не требуется.
Маленький Маруф тем временем, нисколько не стесняясь, повернулся задом к присутствующим и стал справлять нужду. Навалив преогромную кучу, он забежал за мамашу и из-за её спины вновь принялся корчить рожи и всячески кривляться. И та на сей раз сына никак не останавливала. Из её пасти полился сплошной поток брани и насмешек в сторону Руфина.
Александру такой резкий переход от причитаний к злобе немало поразил, и она застыла, глядя в растерянности на сквернословящую кабаниху. Лис же, нисколько не обращая на неё внимания, словно это его никак не задевало, повёл хвостом, приглашая девочку следовать за ним, и отправился своей дорогой.
