В дальнем углу выдвижного ящика нашлись мои передние молочные зубы, завернутые в промокашку. Оказывается, Сашка-вредитель их не выбросил, а перепрятал. Хороший знак!
– Вот! Брал бы пример со старшего сына! – маман хмуро указала на меня Тимофеичу, устроившемуся на диване с затрепанной «Литературной газетой», которую у нас в общежитии выписывает только Серафима Тимофеевна из лаборатории качества.
– Сейчас, не мешай, дай дочитать…
– А что ты читаешь? – встревожилась Лида, редко видавшая мужа за подобным занятием.
– Статью.
– Какую?
– «Берегите мужчин!»
– Врешь! Дай сюда! – Она вырвала у него из рук залохматившиеся полосы. – В самом деле… А кто такой Борис Урланис?
– Леший его знает, но пишет все правильно: холить нас надо и лелеять, а не пилить!
Чтобы не поддаваться недобрым сомнениям, я, разобрав стол, занялся своим аквариумным хозяйством, выловил рыбок и временно отсадил в банки. Сашка стоял наготове, он обожал этот процесс, и ему было позволено поймать сачком гуппи, а также засосать ртом воду из шланга, после чего она сама собой бежит в ведро, поставленное под подоконником. С третьей попытки, наглотавшись ила и чуть не захлебнувшись, вредителю удалось сделать это. Мы проредили растения, промыли песок, отчистили от зеленого налета стекла, налили свежей воды, запустили питомцев, но они еще долго дичились, топорщили плавники, не узнавая родные пределы.
– Надо покормить! Проголодались на нервной почве, – предположил я.
– Ага! – Братец протянул руку к банке с сухими дафниями.
– Стой! После такой взбучки им нужен живой корм!
– Можно я? – затрепетал Сашка. – Я не боюсь трубочника!
– Так уж и быть… – нехотя разрешил я: истерика по поводу исчезнувшего юбилейного рубля откладывалась.
Но время, несмотря на трудовые подвиги, тянулось мучительно медленно, и оставшиеся до сна часы я посвятил злополучной поэме «Мцыри», заодно повторив «Ленина и печника», выученного еще в прошлом году. Лида, взволнованная содержанием статьи Урланиса, увела Тимофеича на долгую оздоровительную прогулку, пообещав на обратном пути зайти в гастроном за пивом. И я, сбагрив вредителя Черугиным, наизусть, не подглядывая, декламировал перед зеркалом стихи, стараясь ни в чем не уступать Андрюхе Калгашникову. То же мне – артист погорелого театра!
Вечером перед сном Лида спросила:
– Сынок, ты не видел чашку с елочками?
– Нет. Давно не видел. Мы же ее в Измайлово брали…
– Неужели там оставили? Жалко!
В понедельник, вызвавшись принести журнал, забытый в учительской изнемогающим Штопором, я увидел в коридоре Нонну Вильгельмовну и Ирину Анатольевну, они громко обсуждали поездку в Таллин.
– Ах, старый город! Умеют же беречь старину!
– Нонна, а чем наш Кремль хуже?
– Ты заметила, что они там морщатся, когда к ним по-русски обращаются?
– Преувеличиваешь!
– А я тебе говорю, Ира, косоротятся! Спросила по-немецки – сияют!
– Насильно мил не будешь, девушки! – продундел, хромая мимо, Карамельник.
– Прекрасно, Ананий Моисеевич, что вы это наконец поняли! – язвительно ответила Осотина и скользнула по мне равнодушным взглядом, даже не кивнув.
На уроке литературы я изо всех сил тянул руку, чтобы реабилитироваться. Но Ирина Анатольевна, дав возможность исправиться всем, кто в прошлый раз опростоволосился, меня так и не спросила, даже не посмотрела в мою сторону. После звонка Осотина поинтересовалась:
– Что у нас сегодня с половым вопросом? – Это она так шутила по поводу уборки класса.
– По графику Коровина и Сталенков, – доложила Козлова. – Но Вера болеет, а он…
– Все ясно, – нахмурилась классная руководительница. – Есть добровольцы?
– Есть! – Я поднял руку.
– Кто еще?
– А на ликеро-водочный завод нарядов нет? – пошутил Ванзевей.
– Ну что ж, попробуй! – Учительница меня наконец заметила. – Может быть, тебе девочку в помощь дать?
– Обойдусь.
Класс быстро опустел.
– Я через десять минут закончу, тогда начнешь, а пока сходи в буфет или почитай. – Она склонилась над журналом, не обращая на меня внимания.
– Кх-м, – через некоторое время кашлянул я.
– Если першит в горле, можно прополоскать: на стакан теплой воды чайную ложку питьевой соды и пять капель йода, – холодно посоветовала Осотина, не прерывая работы.
– Ирина Анатольевна… – застонал я, как раненый голубь.
– В чем дело? – Она посмотрела на меня темными равнодушными глазами.
– Я не понимаю…
– Что? Новый материал?
– Нет… За что вы на меня обиделись?
– Я? – Словесница аж подскочила на стуле. – Ты меня с кем-то путаешь! Я педагог и не имею права обижаться на ученика, как врач на пациента.
– А что же тогда случилось?
– Я потрясена.
– Чем?
– А сам ты не догадываешься?
– Нет… – страстно соврал я, почти уверенный в том, что Ипатов все-таки проболтался. «А еще фронтовик!»
– А если подумать?! Зачем овечкой прикидываться, тень на плетень наводить?
– Вы про окна? – упавшим голосом спросил я, чувствуя, как пол зашатался подо мной.
– Слава тебе, тетерево! Зачем ты это сделал? Как тебе вообще такое могло прийти в твою дурную голову?
– Я… я… не знаю… Это как не я был… другой… в последний раз…
– Надеюсь.
– Вы никому не скажете?
