– Смеешься? О безобразной выходке моего некогда любимого ученика известно всему классу. Я, как водится, узнаю последняя.
– Известно? Откуда?
– От верблюда! Или ты Надю Каргалину плохо изучил?
– При чем тут Каргалина?
– А при том… Приходила ее мама Анна Григорьевна, совсем по другому поводу, и между делом сообщила, что ты, мой юный друг, залез по пожарной лестнице и через окно за ними подглядывал. Прямо как в песне: «Не кочегары мы, не плотники…» Я дар речи потеряла, когда услышала. Это правда?
– Правда-а-а. – Я расплылся в идиотской улыбке, а тело от радости стало таким легким, что, казалось, меня сейчас сквозняком вытянет в открытую фрамугу на улицу.
– Зачем ты это сделал, монтажник-высотник?
– На спор.
– С кем?
– Не могу сказать.
– Не можешь – не говори. Значит, ты не подглядывал?
– Не-ет.
– Слава богу! Ну и что ты хотел этим доказать?
– Я боюсь высоты… Я хотел себя испытать.
– Ах вот оно в чем дело! А на гвоздях, как Рахметов, спать не пробовал?
– Кто это?
– Узнаешь в девятом классе… А если бы ты упал? Ты о маме подумал, обо мне подумал?
– Я больше не буду… – совсем по-детсадовски промямлил я.
– Надеюсь. Иначе между нами чемодан и рваная шляпа! – Ее взгляд посветлел, в глазах появились золотые искорки. – А я подумала, что слишком уж быстро ты забыл известную тебе особу и решил приударить за Каргалиной… – В ее голосе мелькнула почти неуловимая нотка ревности.
– Нет, не забыл…
– Я знаю, ты ездил в Измайлово.
– Откуда?
– Тебя Дина Гапоненко видела.
– А-а-а…
– Юра, не надо сидеть под окнами, а тем более совать в них свой нос. За женщиной не надо подглядывать. Придет время, она сама откроет тебе все свои тайны. Мужчина должен сносить разлуку так, чтобы никто не догадался о его тоске. Я знаю, постоянство мучительно, но оно облагораживает сердце. Хорошо, забудем! Но скажи мне, мальчик резвый, кудрявый, влюбленный, что с тобой произошло на прошлом уроке? Тебя как подменили…
– Я… я… увидел, что вы меня не замечаете, и очень расстроился… память как отшибло…
– Неужели ты так огорчился из-за моего отношения к тебе? – Она вскинула тонкие брови, и ее лицо порозовело.
– Да… Хотите целиком прочту всю поэму? Прямо сейчас…
– Не надо! Ну, теперь-то мне понятно, почему ты написал эту отсебятину про вредность свободы. Мысль дурацкая, но любопытная. Освежи-ка мне лучше, друг ситный, «Ленина и печника». Порадуй измученного разочарованиями педагога! На концерте ты должен читать лучше всех, понял?!
Я встал, вышел к доске и начал:
В кабинет заглянула Свекольская, но Ирина Анатольевна сделала ей знак, чтобы не перебивала, и дальше они слушали вместе, а я, повторяя интонации селищинских колхозников и воображая бородатого деда Саная, с упоением декламировал:
Подруги многозначительно переглянулись, оценив то, как я подражаю знаменитой картавинке вождя, но это на самом деле нетрудно: фильм «Ленин в Октябре» и спектакль «Кремлевские куранты» постоянно крутят по телевизору, даже странно, что весь Советский Союз еще не заговорил по-ленински.
– Замечательно! Великолепно! Ну, просто народный артист Грибов! А Твардовский – гений! – Елена Васильевна зааплодировала, прервав мое торжество. – Ирочка, срочно на совещание к Норкиной! Ждут.
– Прозаседавшиеся… – вздохнула Осотина, нехотя встала, но перед уходом окатила меня снопом золотых искр.
