Раньше, жаловалась нам старушка, выручал Толик, сосед, но его осенью в армию забрали, а Зубрилины ее ненавидят, им в ЖЭКе наобещали, как помрет, отдать ее комнату, большую и светлую, они завидуют, а ей по закону положено, так как мужа реабилитировали посмертно, а ей самой разрешили из Казахстана в Москву вернуться…
– Они хотят меня голодом уморить, – заплакала бабушка. – Не беспокойтесь, сама скоро помру, и все тогда заберете…
– Давайте мы вам купим что надо! – предложила отзывчивая Дина.
– Ой, спасибо, ребятки, золотые мои! Сейчас, сейчас денежки дам!
– А ты, – староста сурово посмотрела на Катьку, – заканчивай воспаление хитрости! Чтоб завтра в школе была!
Мы зашли в комнату старушки, действительно просторную, с двумя большими окнами и мраморным камином в углу. На полке стоял бронзовый козлоногий сатир с подсвечником в руке. Мебель была старая, темно-вишневая, с гнутыми ножками и резными виньетками, такую называют красной. Но обивка стульев и кресел вытерлась настолько, что опасно садиться. В буфете мерцал золоченый хрусталь, но вместо люстры с потолка на витом проводе свисала одинокая лампочка в черном патроне. Радио было старое – «шляпа», у нас в общежитии такое осталось только у контуженного дяди Гриши. На стене красовались два фотопортрета в деревянных рамах: молодая женщина, похожая на актрису немого кино, и коротко стриженный военный с тремя звездами в петлицах и двумя орденами Красного Знамени на груди.
– Это мой Владимир Яковлевич. Он погиб смертью храбрых, у меня теперь и справка есть! А это я – еще до войны! – воскликнула она, показывая на даму. – Я тогда в театре служила. На первых ролях! Ой, да, денежки… Вас как зовут?
– Дина.
– Юра.
– А меня Елена Николаевна.
Она секретным движением вынула из-под скатерти тощий кошелек и узловатыми морщинистыми пальцами стала доставать монеты, тщательно ощупывая каждую и страдая от расставания с деньгами. Я удивился, руки у нее были грубые, натруженные, как у колхозницаытети Шуры, в ее избе мы снимали светелку, когда приезжали в Селищи, пока был жив Жоржик.
– Ребятки, вы тимуровцы? – с недоверием спросила она.
– Да, у нас и отряд имени Гайдара. Я председатель. А Дина староста.
– Ой, как славно! Купите, значит, мне, детки, молочка бутылочку, обязательно посмотрите на пробке число! Потом – десяток яиц, но только по 90 копеек, за рубль тридцать не берите – дороговато. И непременно проверьте на просвет. Хорошо? И хлебушка: батон за тринадцать и половинку обычного черного за восемь копеек. Дороже не надо!
Мы сбегали в гастроном на Бакунинскую, все купили (не хватило пятачка, пришлось добавить, ничего не сказав потом генеральше) и тщательно проверили продукты, как она велела. Рядом с витриной стоял круглый алюминиевый электроприбор с отверстиями, в них вставлялись яйца, затем нажималась кнопка, снизу вспыхивал яркий свет, скорлупа становилась полупрозрачной, обнаруживая несвежие затемнения. Одно яйцо оказалось тухлым, нам его заменили без звука. Ощупав покупки, старушенция пришла в восторг, напоила нас чаем, отличавшимся от пустого кипятка бледно-желтым цветом, и угостила двумя карамельками, твердыми, как кремень.
На следующий день мы рассказали про «генеральшу» Ольге Владимировне.
– Как говорите – фамилия?
– Качалов.
– Как у актера…
Потом мы собрали совет отряда и решили: во-первых, поставить Зубрилиной на вид прогулы и грубое обращение с пожилым человеком, во-вторых, взять шефство над старушкой, которую между собой называли Бабушкой. Теперь два раза в неделю к ней после уроков приходили наши ребята – мальчик и девочка (я всячески старался оказаться в паре с Шурой Казаковой), мы бегали в магазин и аптеку, помогали убирать места общего пользования в квартире, так как в коридоре на стене висел график дежурств жильцов, и нарушать его недопустимо. К праздникам мы собирали деньги и покупали Бабушке за рубль сорок торт «Сказка» с цукатами, она его очень любила. Елена Николаевна чаевничала с нами, ставила на патефоне шипящую пластинку со своей любимой Лялей Черной, рассказывала, как пропал без вести в танковом сражении под Ермолино муж-генерал, а потом ее с матерью как ЧСИРов (членов семьи изменника Родины) выслали в Казахстан. Она оттуда писала Сталину, Ворошилову, Калинину, Маленкову… Бесполезно.
– Это все Мехлис, Мехлис, страшный человек, враг, вредитель, он ненавидел русских офицеров!
Мы переглядывались, мало чего понимая, но сочувствуя. Как-то в день рождения пионерии нас повели в Мавзолей, где под стеклом лежал хорошо сохранившийся Ильич, а потом мы прошли гуськом мимо голубых елей вдоль Кремлевской стены, а там на черных табличках, через равные промежутки вмурованных в кирпичную кладку, были написаны золотыми буквами имена и даты жизни выдающихся деятелей Советского Союза. Вдруг я с изумлением прочитал:
МЕХЛИС
ЛЕВ ЗАХАРОВИЧ
1889–1953
Вот-те раз! Вредитель-то с какой еще стати тут? Мы уже перешли в пятый класс, и я при первой же возможности спросил у Ирины Анатольевны, как такое возможно?
