– Мехлис? – нахмурилась она. – Темная личность. К тому, что с моим отцом случилось, он тоже руку приложил. Повезло подлецу, умер раньше Сталина, а то бы за всех ответил! Несправедливо…
– А почему его из стены не вынут?
– У нас так не принято. Лежат, где положили.
– А Сталин? Его же вынесли из Мавзолея.
– О, это совсем другая история.
– Какая?
– Юра, давай поговорим об этом года эдак через три. Хорошо?
Мы шефствовали над Бабушкой недолго: когда вернулись с летних каникул, Зубрилина, едва скрывая радость, сообщила, что «старуха двинула кони». Мы не поверили и пошли проверять. В комнате все уже было по-другому: яркие обои, розовые шторы, разлапистая люстра, навощенный паркет и новая полированная мебель на тонких ножках, как в «Кабачке “13 стульев”».
– Преставилась, – подтвердила Зубрилина-мамаша, похожая на сильно располневшую Катьку. – Мы и похоронили. Родни-то никакой. Сожгли в Донском. Помянули, как положено, по-людски.
– А вещи где?
– На помойке. Куда ж такую рухлядь?
– А фотографии?
– В прихожей.
Я отнес оба портрета в наш школьный музей боевой славы.
– Как, как говоришь, фамилия генерала? – переспросил старший вожатый Алик.
– Качалов.
– Не знаю такого. Поставь в угол!
Пашка Коровин, старший брат моей одноклассницы, жил на задах телефонной станции в деревянном доме с палисадником. Мы перебежали Бакунинскую улицу в неположенном месте и зашли во двор через старые железные ворота, от которых осталась только одна створка, вместо второй из кирпичной стены торчали шкворни диаметром с граненый стакан. Справа лепились гаражи инвалидов и черные покосившиеся сараи – в ржавых петлях висели амбарные замки со скважинами, прикрытыми отодвигающимися заслонками. В углу возвышалась голубятня – домик, сколоченный из досок, вроде сторожки с балкончиком и маленькими окнами, забранными решетками, а над плоской кровлей поднимался каркасный куб, обтянутый железной сеткой, оттуда, из «выгула», доносились утробный клекот, гуление, и в серой полутьме угадывались черные силуэты птиц. Сейчас обитатели дремлют на приполках, вскидываясь и треща крыльями: им снится подкрадывающаяся кошка.
Днем, особенно по воскресеньям, в ясную погоду хозяин, забравшись на крышу, длинным шестом с тряпкой на конце гоняет выпущенных на волю голубей, не давая им сесть. Я сперва думал, так делают, чтобы просто полюбоваться, как птицы нарезают в небе круги, поднимаясь иногда на невообразимую высоту. Но оказалось, это такая голубиная охота: стаю гоняют над двором, пока к ней не прибьется чужак, гривун или турман, и только тогда оголодавшим птицам дают возможность вернуться домой, а приблудного суют в «отсадник», и дверку на крючок. У нас в классе этим увлекался Мишка Михайлов, он уверял, будто у них с отцом есть даже николаевский тучерез и чистопольский простолёт, но постоянно их приходится караулить, чтобы не украли или не подсадили голубку, а то уведет добра молодца в свою стаю.
Башашкин, тоже в детстве гонявший голубей, рассказывал, что во время войны всех сизарей в Москве съели с голодухи, а потом снова по решению партии и правительства развели к фестивалю молодежи и студентов, потому что голубь – символ мира. От этого международного слета остались не только тучи птиц и дорожные знаки «Осторожно – голуби! Скорость не более 5 км/ч», но и «дети дружбы». Одна из них, кудрявая советская негритяночка, учится у нас в 5 «Б». Зовут ее Люся Егорова, и все учителя дружно делают вид, что она ничем не отличается от сверстников, хотя кожа у нее похожа на хромовый сапог, начищенный к параду. Одноклассника, обозвавшего ее в сердцах черномазой, чуть не исключили из пионеров, он страшно испугался, просил прощения, и остроумный Витя Головачев придумал ему другое наказание – выучить наизусть «Мистера Твистера»:
Мы осмотрели голубятню.
– Может, стырим и впарим? – шепнул Серый, дергая в петлях простенький замок. – Гвоздем открою…
– Кому впарим? Это ж на «Птичку» надо везти, – возразил Корень.
– А дробью в жопу не хочешь, ёпт? – Сталин кивнул на тень, замаячившую в окне напротив. – Валим отсюда!
Торопливо отойдя от голубятни, мы зашли в палисад. Мокрые снопы давно отцветших золотых шаров навалились на редкий штакетник, но один стебель, на удивление, был еще зелен и на нем распустился, как в августе, цветок, похожий на желтую гвоздику, я только однажды видел такую, когда мы ходили на Центральный рынок, что возле цирка, где выступает Юрий Никулин. Он, оказывается, клоун, а в кино снимается только потому, что его каждый раз уговаривают Вицин с Моргуновым. В цветочных же магазинах гвоздики только красные, белые и розовые.
