Он просительно смотрел мне в глаза, строго прикладывая палец к губам, что означало: Лида не должна ничего знать! Зависело это от меня, так как учуять преступный аромат маман не могла: у отца всегда в боковом кармане лежал мускатный орешек, напрочь отбивающий любой хмельной запах. Я кивал, преисполненный гордой ответственности, и мы сворачивали с прямого пути. Тут как раз от окошечка отходил знакомый дядька, он умудрялся нацепить на каждый палец по кружке и, не расплескав, подносил заждавшимся дружкам, они радостно принимали пенное счастье в раскрытые ладони, как голубей мира. Мне тут же выдавали соленые сушки, а я их обожаю. Потом мы шли в сквер, устраивались, если не занято, на скамейках, но чаше садились на чугунные канализационные трубы. В незапамятные времена их сюда завезли, складировали в четыре слоя и забыли. Общественность давно уже застелила холодный металл досочками и фанерой, поэтому сидеть там было можно даже зимой, когда ларечница по просьбе покупателей подогревала жигулевское, доливая в него пиво из чайника, стоящего на раскаленной электроплитке.
Взрослые устраивались и обсуждали спортивные новости, а я, грызя сушки, обследовал окрестности: особенно меня интересовали шампиньоны, они росли в городе повсюду, во дворах, на газонах, могли шляпкой вспучить и даже взломать асфальт. Кто-то из отцовых приятелей доставал из-за пазухи четвертинку, срывал пробку, дернув за «козырек», и подливал друзьям, Тимофеич отказывался, прикрывая ладонью кружку, но потом, не выдержав упреков и увещеваний, соглашался, мол, ладно, ёрш не рыба, а без прицепа домой не едут!
Я по-взрослому улыбался, понимая, в чем соль шутки. Дети вообще знают гораздо больше, чем думают предки. «Ёрш» – это когда в пиво добавляют водку, а «прицеп» – это если сорокаградусную запивают жигулевским. Потом налаживалась беседа, начинавшаяся обычно с догадок, насколько сильно Варька сегодня разбавила напиток, ставили ей в пример продавщицу из ларька у метро «Красносельская», та по крайней мере ходит с ведром к колонке, где вода артезианская, без хлорки. Далее перескакивали на спортивные новости, внешнюю политику, семейные раздоры и конфликты на производстве. Вслушиваясь в споры старших, я усвоил, что «наши играть, особенно в защите, не умеют», новой войны не миновать, а трудовой человек живет в обстановке несправедливых претензий: на производстве со стороны начальства, в семье со стороны дражайшей половины, поэтому одна отрада – по дороге с работы домой хватить кружечку-другую утешающего пивка с прицепом. К концу обычно мужики приходили к твердому решению: сегодня же вечером раз и навсегда поставить на место жену, а завтра с утра окоротить непосредственного начальника. Но судя по тому, что разговоры о несправедливых утеснениях возобновлялись, никто так и не воплотил задуманное в жизнь.
Иногда мимо по Ирининскому переулку с Бакунинской на Почтовую проезжал на мотоцикле участковый Антонов, обычно он притормаживал и грозил пальцем мужикам, расположившимся в скверике, мол, нарушаете, граждане! Они в ответ разводили руками, мол, в последний раз, начальник, больше не повторится. Милиционер качал головой, показывал на свой служебный планшет, мол, в другой раз протокол составлю, и уезжал восвояси, обдав пьющую общественность сизым выхлопом.
Но однажды случился скандал. Возле ларька обретались окрестные тележники, уполовиненные войной инвалиды, ноги им заменяли дощатые платформы на подшипниках. Ветераны ездили, отталкиваясь от земли «толкушками», напоминающими деревянные утюги. В основном это были молчаливые, тихие, улыбчивые мужики, их становилось год от года меньше, а на помойках появлялись бесхозные тележки, на которых с гиканьем каталась беззастенчивая ребятня. Пиво инвалидам отпускали без очереди, наперебой предлагая «подъершить кислятину». Среди них выделялся Захарыч, шумный, придиристый. Буйный во хмелю, он мог обматерить прохожего, ругнуть, размахивая мускулистыми руками и звеня медалями, советскую власть или вдруг загорланить на всю Ирининскую какую-нибудь озорную частушку:
Жил Захарыч в соседнем доме. Отбузив, он засыпал, свесив седую голову на грудь, и кто-нибудь из доброхотов отвозил его домой. Для этой надобности к тележке была привязана витая веревочка, как к детским санкам. И вот однажды Антонов по обыкновению затормозил, нахмурился, даже раскрыл планшет и вынул из нагрудного кармана авторучку, чтобы переписать нарушителей: фамилии завсегдатаев, исключая залетных, он знал назубок. Но Захарыч в тот день потерял счет дармовым «прицепам», раздухарился и возбух.
– Пиши, начальник, пиши! – заблажил он. – И наверх доложи: не уважает советская власть наш народ!
– Это почему же? – опешил Антонов, забыв отвинтить колпачок самописки.
