От безысходности я почувствовал слабость в коленях, сел на табурет рядом с верстаком, подобрал с пола злополучный камень, повертел в руках, тупо изучая виновника моих несчастий: он был цвета вареной сгущенки, продолговатый, неровный, с темными прожилками. Сверкач! Если отыскать еще один такой же и бить их друг о друга, полетят искры, особенно заметные в темноте, например в лабиринте плит, сложенных вдоль забора Хладокомбината, а в нос ударит едкий запах, как от бабахнутого пистона. С помощью таких «сверкачей» доисторические люди добывали огонь для нужд племени, а я погиб без возврата. «Скоро будет амнистия, но пощады не жди…» На роковой камень упала моя слеза, сначала одна, потому другая…
Все, что произойдет дальше, я представил себе так ярко, точно перед глазами в ускоренном темпе прокрутили цветной кинофильм. Скоро приедет Антонов, допросит, составит протокол и увезет в детскую комнату милиции, где меня поставят на учет, взяв, возможно, отпечатки пальцев. А это значит: еще один серьезный проступок, и я окажусь в колонии для малолеток. Сразу, за одно лишь разбитое окно, туда не отправят, лишь внесут в черный список. Но не это самое страшное, куда хуже другое: Лиду вызовут в милицию и отдадут меня под расписку, хорошо, если сегодня же вечером, а если только завтра… Маман будет сходить с ума, звонить в больницы: «К вам не поступал мальчик, четырнадцать лет, светленький, зовут Юра Полуяков, при нем были краски и кисточки…» – «Нет, не поступал…» И вдруг вызов в милицию! Примчавшись в отделение, она сначала не поверит, мол, мой сын не мог совершить такое, его с кем-то перепутали или оболгали, как Сашу Косарева, но ей предъявят неопровержимые улики, а также мое чистосердечное признание с личной подписью, которую я придумал совсем недавно, изнывая на уроке биологии, исчеркав всю промокашку. Осознав, наконец, что ее сын – хулиган, Лида сникнет и заплачет тоненьким голоском, как на похоронах Жоржика, комкая в руке платочек.
Но это только начало. О происшествии, конечно же, прознают в райкоме – доложат. Лиду вызовет самый главный секретарь. Я вообразил, как она в своем темно-синем костюме долго идет по бесконечной ковровой дорожке к большому двухтумбовому столу, тесно уставленному телефонами, и замирает, опустив голову со свежей завивкой. Начальник сначала будет долго сверлить ее взглядом, а потом, подобно беспощадному Пельше, потребует с таким же акцентом, как у Эммы Герхардовны:
– Товарищ Полуякова, поскольку вы не могли воспитать достойного сына, а вырастили погромщика и окновышибалу, вам нельзя впредь носить высокое звание коммуниста. Билет-т на стол-л!
И несчастная маман, обливаясь слезами, выложит свою красную книжицу, над которой всегда тряслась как ненормальная. Однажды я прибежал с улицы, где мы строили запруду, пытаясь остановить весенний ручей, и попросил десять копеек, чтобы купить у старьевщика сахарного петушка на палочке.
– Принеси кошелек из сумки! – сказала она, не отрываясь от штопки.
Я полез, наткнулся на корочки, раскрыл из любопытства и воскликнул:
– Ой, какая ты тут красивая!
– Где? – вскинулась она и побледнела от ужаса. – Что ты делаешь? Грязными руками! Немедленно положи на место!
А когда подрос Сашка-вредитель, начав лазать по шкафам, тумбочкам и карманам, она от греха подальше отнесла свое сокровище на завод и заперла в сейфе. Как-то Лида, проходя на совещание, предъявила милиционеру партбилет и сунула его не в сумочку, как обычно, а в делегатскую папку. Вернувшись домой, она стала вынимать конфеты «Трюфель», купленные в райкомовском буфете, и вдруг помертвела, осунулась, заметалась, как птица в клетке, схватилась за сердце:
– Миша, я, кажется, потеряла партбилет…
– Спокойно! Не верещать! Лучше вспомни, куда ты его положила? – спокойно спросил Тимофеич, не отводя глаз от телевизора, где шел бокс.
– В сумку, но там нет.
– Точно?
– Точно.
– Карманы проверь! – приказал отец, дернув головой от пропущенного боксером удара.
– Проверила. Там нет. Боже, мне конец!
– Вот и хорошо. Отдохнешь от общественной работы.
– Как ты можешь?! Я сейчас сознание потеряю.
– Не надо! Что у тебя еще было в руках?
– Ничего.
– Думай!
– Делегатская папка.
– Там смотрела?
– Нет…
– Проверь!
– Вот он! Слава тебе, господи! – заплакала от счастья секретарь партбюро Маргаринового завода. – Попрошу маму, чтоб свечку в церкви поставила…
– Эх ты, кулёма идейная!
