– Списывают с баланса, как утратившее товарный вид, и сдают в утиль.
– А почему не раздают бедным?
– Потому что у нас нет бедных.
– А нищие у метро?
– Это попрошайки, некоторые богаче космонавтов. В «Правде» фельетон был – «Подайте на новую “Волгу”»!
Так вот, если посмотреть на наших девчонок, некоторым из них на роду написано томиться на полках уцененных невест, а потом быть списанными в утиль. Например, маленькая, как цирковая лилипутка, Ленка Бондарева. Да ее просто никто не заметит, так и будет всю жизнь крутиться под ногами. А толстая и нескладная Ирка Родиолова? Куда ее девать? Щеки покрыты рытвинами, в детстве она, бедняжка, переболела настоящей оспой, я-то отделался прививкой и большой болячкой с черной чесучей корочкой на плече. Эх, Ирка, Ирка… А длинноносая Валька Козлова, изнуренная учебой до такой степени, что ее лицо стало серым, как осиное гнездо, а в глазах смертная тоска. С ней что делать? Но именно дурнушки почему-то сердобольны и сострадательны, они будут смотреть на меня с сочувствием. Я уверен…
Дина Гапоненко… На ее личике, похожем на фарфоровую Чио-Чио-сан, что стоит с веером на буфете у Черугиных, будут, уверен, бороться два чувства – жалость и нетерпение. Как только кончатся уроки, она полетит в Измайлово, чтобы, захлебываясь, рассказать Шуре о невероятном событии: «Представь, твой Полуяков бил в школе окна!» Она так и скажет: «Твой Полуяков». И моя бывшая одноклассница, подражая матери, возьмет в руки мельницу, покрутит ручку, треща зернами, потом заварит свежемолотый кофе, разольет из латунной турки в маленькие чашечки, и подружки станут, как взрослые, смаковать напиток, рассуждая о причинах моего безумного поступка.
– Но почему, зачем? – будет недоумевать Шура, волнуясь, возможно, даже закурит, стырив у матери тонкую длинную «Фемину» с золотым ободком. Динка, уверен, последует ее примеру, она только прикидывается образцовой тихоней.
– Это он из-за тебя с ума сходит! – скажет она, выпуская тонкую струйку. – Ты же переехала, и он страдает…
– Бедненький, – вздохнет Шура, не удержавшись от самодовольной улыбки, которую тут же переделает в грустную. – Привези его ко мне…
Ну, Ритка Обиход, поглощенная свой подозрительной дружбой с Ванзевеем, посмотрит на меня с ревнивым недоумением, она-то была уверена, что самый отчаянный парень в классе – это ее китайский Леша. Ан нет! Фиг вам! Есть кое-кто поотчаянней!
Да и какое, в сущности, имеет значение, кто как на меня посмотрит! Дело в другом. Вот пройду я сквозь эти взгляды, как сквозь терновый куст, сяду на свое место, и Сталин, обдав меня прогорклым табачищем, тихо спросит:
– Что ж ты так фраернулся?
– Там сетку наварили.
– А-а-а… Долго трясли?
– Долго.
– Кололи?
– Еще как!
– Не дай бож
– За кого ты меня принимаешь?!
– Смотри, стукачи долго не живут… А почему отпустили?
– Антонов приехал, составил протокол…
– Про Плешь не спрашивал?
– Спрашивал.
– А ты что?
– Сказал, что ничего не знаю, не видел…
– Правильно! Пацаны переживали, что ссучишься. Антонов давно на них зуб точит. Ты надежный пацан! Вечером отметим, у меня на кармане пятерик.
Я закрыл лицо ладонями и заплакал.
Заскрежетал засов, дверь открылась, на пороге стоял лейтенант:
– Ну что, лишенец, переживаешь? Ладно, не убивайся, дальше Воркуты не пошлют! – И он заржал, довольный своей шуткой. – Я вон тоже из-за тебя без кино остался, зря билеты в последний ряд пропали. Пошли, махновец!
– Куда? – дрожа, спросил я.
– Замерз, что ли, цуцик?
– Немного.
– На допрос пошли! Там согреешься.
– К Антонову?
– Он еще не приехал. Думаешь, ты один такой в округе? Нет, тут много вас – хулиганья. Конкуренция. Вставай и рожу вытри! Платок есть?
– Нет.
– И я тоже сегодня забыл. Виктория Павловна мне замечание сделала. Ладно, и так сойдет. Руки за спину! Форверст!
Я вышел из чулана, и жених, удерживая меня на всякий случай за рукав, повел не налево – в прихожую, а направо – в большую комнату, отделенную от коридора застекленной двустворчатой дверью. Мы вошли в настоящую «залу», где уместились: старинное пианино с латунными канделябрами, резной буфет с горкой, два шкафа, набитых книгами, напольные часы с маятником, два кресла, застеленные клетчатыми пледами, кожаный диван с откидными валиками и высокой спинкой. На стенах висели картины в золотом багете, в основном – пейзажи и натюрморты, и только на одном полотне голая купальщица боязливо пробовала ногой воду, а из-за кустов за ней подглядывал кавалер. С потолка свисала раскидистая хрустальная люстра. Между окнами, зашторенными плотными темно-бордовыми гардинами, серебрилось высокое зеркало в деревянной витой раме. Я увидел себя, расхристанного, чумазого, заплаканного, жалкого, и невольно пригладил торчащие вихры.
– Хорош, хорош! – Лейтенант тяжелой рукой потрепал меня по голове.
