Он подчинился. Теперь его занимали сразу две вещи, проблема с убийцей и опасность, нависшая над шурином. Мне эти безобидные проделки родственников, конечно, до лампочки, но он-то этого не знает. Пусть подумает на будущее, прежде чем языком мести. Эти пострадавшие вечно какие-то неисправимо потерянные в своём горе. Думают, теперь весь мир должен скорбеть вместе с ними и всячески содействовать и помогать. И ведь натура у меня такая, можно было бы его сразу завернуть, но интерес и доля сочувствия не позволили мне тут же проститься с назойливым папашей изнасилованной и убитой «малолетки». Вот он, значит, какой, непутёвый отец, дочь которого рано решила, что поняла жизнь, и связалась с таким мутным уродом, как Дубинин. Интересно, чего он от меня-то хочет?
— Я хотел узнать, это правда? — проблеял дрожащим голосом папаша.
— Что изменили меру наказания? Правда.
— И как же так? Он ведь получил расстрел? Почему изменили-то?!
— Павел Петрович, — терпеливо начал я. — Дело в том, что этот вопрос решается в комиссии при Верховном совете, в столице, а не в кабинете моей колонии. Это решение принимаю не я, а компетентные люди, которые основательно взвешивают все «за» и «против», а потом выносят решение коллегиально. Понимаете?
— Да понимаю я! — вскипел Бородин. — Я другого не понимаю! Как так можно было решить?!
— От меня вы что хотите? Чтобы я проанализировал этот факт, составил компетентное резюме и послал протест в комиссию обратно? Сообщил им, что они разбираются в тонкостях юриспруденции, как свинья в апельсинах и вообще там зажрались и погрязли в коррупции? Так?
— Да я понимаю, что вы не решаете эти вопросы! — взмахнул примирительно ладошками Павел Петрович. — Что делать-то теперь?!
— Можете направить апелляцию в суд, обжаловать решение комиссии сами. Напишите петицию, соберите подписи, отправьте письмо на сайт президента. Да мало ли что! — я глядел на вытягивающееся лицо папаши, и понимал, что он безгранично далёк от этой бумажной войны, потому что привык видеть противника на расстоянии удара и наносить его не пером, а шпагой, вернее, кулаком. — В свою очередь, я вам гарантирую, что гражданин Дубинин содержится у меня под особым наблюдением, на особом режиме. Никакое УДО ему не светит, как бы примерно он себя не вёл. Отсидит по полной. Как говорится, от звонка до звонка. Все пятнадцать лет.
— Я б его, суку, — зашипел, вдруг накаляясь, Бородин и потряс в воздухе кулаками, — своими руками! Тварь!
— Тише, тише, уважаемый! — прервал я поток готового пролиться испепеляющим огнём гнева. — А неформально, между нами, по секрету, я вам вот что скажу. Заключённый Дубинин сейчас поставлен в очень некомфортные условия. Ему есть, чем заняться, помимо написания жалоб и прошений. У него нет времени и денег на адвокатов. Весь его день плотно занят чисткой уборной и исполнением разных мелких поручений сокамерников. Например, он катает вату и поджигает её от лампочки, чтобы коллеги могли комфортно прикуривать сигареты. Или изображает из себя радиоприёмник. Или штопает носки и стирает полотенца. Да мало ли там для него дел? И всё это перманентно сопровождается выпиской ему от благодарных соседей живительных тумаков по почкам и прочему ливеру. Поэтому он начал неожиданно сильно заикаться и терять в весе. А ночью он спит на целебном сквозняке под «шконкой». Так что через год такой диеты он запросто скинет пару десятков килограмм и подхватит лёгкую простуду в виде туберкулёза. А тогда он попадёт в добрые руки нашего Айболита, который непременно займётся его излечением. Успехов, правда, он на этом поприще не снискает, но переведёт закрытую форму в открытую, плюс, обеспечит несколько сопутствующих недугов, вроде псориаза или экземы. Так что через пару лет мы будем иметь здорового коммерсанта с одним лёгким и покрытого струпьями разной степени гнилости. А там недалеко и до переселения в «Место Окончательной Регистрации Граждан» и дальше — на погост. Что и требовалось доказать.
Мы прошли забор колонии, увитый по гребню проводами и «егозой», вышли на бровку пустыря. Впереди раскинул густые зелёные лапы парк. Если не углубляться, а срезать через газон, можно выйти на остановку, трезвонивших на повороте трамваев.
Павел Петрович слушал внимательно, но по лицу его было видно, что он вынашивает в себе какую-то свою мысль, которую не решается высказать прямо. Он согласно кивал, представляя, какая жизнь ожидает его обидчика, но, видимо, в моей речи не хватало убедительности и экспрессии, потому что он, воровато покрутив седеющей головой, принялся блеять, выискивая обтекаемые формулировки для своей крамольной задумки.
— Это я всё понимаю… Только, и вы меня поймите… Я ж ночей не сплю, извёлся весь. Она у меня поздняя была, единственный ребёнок. И тут такое! И жена сутками напролёт плачет! Не могу я ждать, пока эта тварь сдохнет тут! А вдруг он не «загнётся»? досидит и — на свободу с чистой совестью!
— Так вы чего хотите? — начал догадываться о его хитром плане я.
— Я убить эту сволочь хочу! Сам бы его, гада, порвал бы ногтями.
