— И что я должен сделать? — обмер от открывшейся тёмной перспективы Павел Петрович.
— Ну, не знаю. Убить пару человек. Ограбить банк на большую сумму. Мало ли. Почитайте уголовный кодекс. Там всё написано, за что, сколько и как.
Я шагал и меня одновременно забавлял и пугал странный, иррациональный разговор с папашкой изнасилованной и убитой девчонки. Где же он раньше был, почему «квасил», когда надо было за ней следить и воспитывать? Почему теперь спохватился и решает теперь свою рискованную задумку с самым неподходящим для этого человеком? Он совсем отупел или напротив, осмелел от безысходности и готов на самые отчаянные авантюры? Или просто подошёл к черте Рубикона, и теперь мнётся, не решаясь сделать последний определяющий шаг?
И зачем я впутываю себя в это тухлое дело? Впрочем, я при любом исходе останусь в стороне. Никто не видел меня с ним, никто не найдётся, чтобы подтвердить факт нашей беседы. А поверят скорее начальнику колонии, чем незадачливому первопреступнику и потенциальному киллеру-самоучке. Мне риска никакого, зато бездна перспектив отличной афёры с кровавой местью в эндшпиле! Вот где разыгрываются настоящие трагедии, вот где кипят нешуточные страсти и разворачиваются события, достойные самых смелых приключенческих и детективных романов! Вот где настоящая интрига!
Боже мой, о чём я думаю?!
Только Павел Петрович — не мальчик-одуванчик. Своя голова на плечах имеется. Не я, так ещё кто-то сердобольный подскажет ему такой вариант. А я хоть это сделаю профессионально. И если он хоть немного дружит с головой, то всё сделает правильно. Только самое правильное тут — отказаться от этой бредовой идеи. Прошлое не вернёшь, а месть не приносит удовлетворения. И я обязан ему это сообщить. Просто, как порядочный ближний оступившемуся и почти упавшему ближнему. Так я и сделал.
— Откажитесь, Павел Петрович! — горячо воскликнул вдруг я. — Пока не поздно! Пока вы не совершили страшную непоправимую глупость! Мало того, что вы погубите себя, так ещё, возможно, и не придёте к тому, что задумали! Просто возьмёте и сами перечеркнёте всю свою оставшуюся жизнь! И совершенно напрасно. Не успокоит вас смерть этого ублюдка. Только когда вы это осознаете, будет уже слишком поздно. Лучше в церковь сходите, с батюшкой поговорите. Он вам поможет, наставит на путь избавления…
— Не-е-ет, — помотал головой Бородин. — К попам ходить — только ноги зря бить. Этот упырь мне за всё заплатит сполна! Я от своего не отступлюсь!
— Грех это, Павел Петрович!
— Так кто сейчас без греха?! — хмыкнул он.
— За ваш грех вас и накажут, а не кого-то другого.
— Значит, судьба такая, — философски отмахнулся он, равнодушно не думая об альтернативе отказа и уже решив для себя всё.
— Тогда тут и простимся, — я остановился на перекрёстке гравийных дорожек. — Вам прямо, мне к остановке. Нас видеть не должны.
— Понимаю, понимаю, — поспешно сделал пару шагов в указанном направлении Бородин, а потом, уже издалека крикнул: — Спасибо, Глеб Игоревич! Прощайте!
Я постоял, глядя вслед согбенной кривой несуразной, но решительно удалявшейся фигурке кипящего местью папашки, пока он не затерялся между кряжистыми стволами парковых деревьев. Потом закурил и потопал к трезвону близких трамваев на остановке.
Пока ехал в трясучем шумном от громкоговорителя, гнусаво и сжёвано объявлявшим остановки, думал о прихотливых изгибах переплетения совершенно разных судеб. Ведь никак они не должны были пересечься, настолько разные они были и далеко друг от друга располагались. А вот на тебе, сомкнулись перетёртыми оголёнными местами, сверкнула искра и спаяла абсолютно чуждые линии в одну. И теперь кривая повезла их всех в совершенно непредсказуемом направлении. Едут по нему, влекомые непреодолимыми обстоятельствами и Дубинин, и Бородин, и не знают пока, чем всё это может для них закончиться. Один надеется, что вскоре получит послабления, и вообще наладит свой быт, а там глядишь, и под амнистию какую попадёт или переосмысление закона о возрасте согласия. Другой мрачно упёрся в абсолютно безумную авантюру по свершению возмездия над убийцей своей дочки. И ни один не знает всех деталей. Дубинин не знает, что на него открылась охота. Бородин вообще не предполагает, чем она закончится и вообще, удастся ли? И каждый хочет оказаться на чьём-нибудь чужом месте. Чтобы ходить куда вздумается, быть свободным и не видеть унылые стены узилища и опостылевшие лица сокамерников. Или чтобы страшная неприятность, трагедия с близким случилась не у него, потому что тогда не надо будет уничтожать свою жизнь ради мести.
А вот если бы было можно предложить им поменяться судьбами, согласился бы каждый на такое «шило на мыло»?
