Он крепко ухватил мою ладонь с пистолетом, зафиксировав твёрдо положение. Так, чтобы дуло оказалось напротив середины его лба. Своими большими пальцами нащупал мой указательный, немо побелевший на крючке. И аккуратно повёл от себя, надавливая. А я замер, совсем потеряв контроль над своим телом, превратившись в ватную куклу. Если бы он сейчас вырвал у меня оружие, я бы всё равно остался недвижимым соляным столпом. И что странно, остальные даже не дёрнулись от такой вольности. Просто замерли, превратившись в зрение. Но, он не желал обороняться и защищаться. Он жаждал освобождения. И упрямо, медленно давил на мой палец.
Выбрал мёртвый ход.
Странное название для этого промежутка в движении механизма спуска. И очень определяющее. Мёртвый ход — то, что деталь движется в промежутке от спокойного положения до самого выстрела. Пока он идёт, человек на другом конце пистолета ещё жив. Так что название бездушно техническое и совсем не верное. Это потому, что ход почти всегда необратим, и потому в конце движения, в логическом своём завершении человек всё равно становится мёртвым. Безнадёжный, мёртвый ход судьбы.
Мрак совсем заматерел. Я видел лишь неясные черты частей его лица. И чёрные, бездонные провалы глаз, струящих в камеру смерти новую и новую тьму. Затаил дыхание от спазма в трахее. Все звуки пропали, гасимые плотной ватой черноты. И в этой оглушающей тишине разрывающим уши треском щёлкнули составляющие моего «Нагана», срывая курок с длинным шип
И грянул гром.
Тут же руки скорпиона слетели с моей ладони, освободив её, а тьма прыснула в углы, мгновенно впитавшись в поры резины. И снова пролился нормальный свет из зажужжавшей под потолком лампы. А тело Кузнецова выгнуло в пояснице, будто он вдруг резко вскинул голову вверх, увидев там врата к свободе. И рухнуло на резиновый упругий пол.
Он лежал прямо, сдвинув ноги и немного раскидав руки в стороны. Во лбу, прямо в середине, теперь была аккуратная дыра с чуть опалёнными краями. Позади, на стене осталась красная аппликация с потёками и маленькими бело-розовыми кусочками. Как мгновенный кадр салюта, теперь понемногу начавший оплывать. Лицо же было безмятежно счастливым, он закрыл глаза и чуть улыбался. Будто удрал теперь от всех нас навсегда.
Я понял, наконец, своё настоящее предназначение. Я — проводник. Харон, перевозящий в этом полузагробном лабиринте души людей на волю. Всё опять наизнанку. Я, начальник этого страшного замка Иф, главной и определяющей задачей которого является лишение людей свободы и, как венец справедливости и возмездия, лишение самой жизни, как главной и единственной их ценности, забирая её, на самом деле выпускаю их из этих неприступных бастионов неволи, высвобождаю души из бренных тел, даю им самую полную и настоящую свободу. Свободу от вины, от страданий, от этих несовершенных разлагающихся заживо туловищ. Перевожу их в новый, совершенный, чистый и прекрасный мир полного вселенского покоя. Дарю им истинное всепоглощающее счастье. А прежние мои сомнения были лишь глупыми мыслишками поверхностного бытового обывательского восприятия, ограниченного шорами идеологии, подгоняемого коваными шпорами законодательств, под флажками бессмысленных присяг и клятв.
— Умер, — сообщил скорбно снизу Манин, послушав сердечный ритм.
А я облегчённо выдохнул. Ничего не сказал, а просто повернулся и вышел из душевой.
