Не заметив, как прошло время, я очнулся от звонка внутреннего телефона. Докладывал дежурный, сообщая о том, что все заключённые прибыли, все приняты, рассортированы и отправлены по камерам. Мои двое будущих трупов уже с нетерпением меня ждут, чтобы сыграть в безнадёжную рулетку с судьбой, в которой шесть гнёзд заряжены патронами, и лишь одна — бумагой с помилованием.
И вероятность удачи крайне мала.
Я взял с собой бланки и пошёл в блок «смертников». На КПП дежурный передал мне их личные дела. Не глядя, я прошёл в коридор с ответвлением к камерам. Остановился напротив, посмотрел первое дело.
«Чеков Александр Владимирович, сорок три года, статья шестьдесят четыре, пункт «а». Что это? Не помню уже. К нам редко попадают со статьями из начала списка. Ладно, вот сейчас и уточним.
— В какой сидит этот? — я показал дежурному, пришедшему со мной, чтобы отпирать двери и страховать на всякий случай, дело с фамилией.
— Тут.
Дежурный брякнул мелодично связкой ключей, как новомодной «приблудой», что вешают на входе в лавки с сувенирным барахлом для контроля за вошедшими покупателями. Отпёр и дёрнул полотно на себя. Внутри сидел человек в рубашке «хаки» с петельками, куда пропускались лямки погон. На ногах такие же полушерстяные, не смотря на жару, штаны с красным тонким кантом. Плотный, с карими глазами и недельной щетиной, похожий на неудачливого моджахеда.
При моём появлении он дисциплинированно встал. Я махнул ему ладонью садиться. Тот опять послушно сел на край кровати. А я уселся напротив, на табурет, положил перед ним лист с бланком прошения, и сказал:
— Здравствуйте, Александр Владимирович. Я — полковник Панфилов, начальник учреждения. Моя обязанность — предложить вам написать прошение о помиловании в Верховный совет. Или подписать акт отказа о помиловании. Что будете писать?
— Здравия желаю, товарищ полковник, — дребезжа голосом прогундел он.
— Гражданин, — поправил я. — Теперь я — гражданин полковник. Не товарищ. Вы, я так понимаю, военный?
— Так точно, — он немного стушевался, позабыв при виде больших звёзд новую манеру обращения. — Я майор вэ-вэ-эс.
— А разрешите полюбопытствовать, что это за статья такая у вас экзотическая? А то я запамятовал.
— Это… Измена Родине… В пользу сопредельного государства Беларусь… — слова явно давались ему с трудом.
— О! И что же вы натворили? Заговор против власти? Шпионаж? Или выдали военную тайну?
— В моём деле всё написано, — с трудом проглотил ком Чеков. — Только это неправда.
— Как так?! — я поднял брови с ухмылкой.
— Меня подставили! Убрали, как мешавшую воровать помеху. Только как теперь это доказать?
— Хорошо. Я понял. Так вы будете писать?
— Буду! Хоть в моей ситуации это и не имеет смысла. Давайте!
Он схватил протянутую ручку, наклонился чёрно-седой головой над листом, вычитывая его и выискивая строчки для заполнения. Чётко и грамотно накидал текст. Расписался и поднял на меня лицо с глазами, полными надежды. Да вот только эта птичка редко залетает сквозь решётку нашего острога. Не любит она духоты камер и общей нездоровой атмосферы. Даже мне она не давалась очень долго.
— И всё же, Чеков, что же вы там такое совершили?
— Зачем мне рассказывать о том, чего я на самом деле не делал? — резонно упёрся он. — Я перешёл дорогу большим «шишкам» из министерства обороны, теперь вот под расстрельной статьёй. Так чего зря сотрясать воздух?
— Раз так, то не буду вас задерживать, — пошутил я. — Ваше прошение будет отправлено первым курьером. Ответа ожидайте в течение месяца. Или двух, но теперь такие дела быстро решают. Так что у вас есть примерно три декады для того, чтобы пожить на этом свете. А потом — по решению комиссии. До встречи!
Я поднялся и прошёл к двери, но перед тем, как выйти, неожиданно оглянулся. Чеков всё сидел в той же позе, но теперь надежда вытекала из его глаз, как лёгкий туман, разгоняемый душным солнцем нагнетаемого страха. Он внятно понял тот простой факт, что теперь у него начал незримо тикать безжалостный и равнодушный механизм обратного отсчёта времени его жизни. А в конце — один патрон. Или несколько, если не повезёт.
Что ж, процесс пошёл. К тому времени, как придёт его письмо, он станет совсем другим. Страх раздавит его, а если он действительно не виноват, то возможна ещё более отвратительная метаморфоза. Военный превратится в комок гнева и ярости, пульсирующий иногда чёрными жилками обречённости. И тогда он станет опасен. И мне теперь нет никакого интереса заставлять его раскаиваться, переубеждать или просто вгонять в ничтожество. Кончились мои сомнения и поиск тропинки. Не нужна мне незримая и неощутимая, но сытная кровь для подпитки. Мой вампир уютно уснул в своём гробу, налитый теперь под завязку и потерявший аппетит из-за нового наполнения. Он перестал требовать очередных порций и доз, перейдя на негасимый огонь нового топлива сакральных знаний. Сменил обеднённую жижу из временного превосходства на высокооктановую уверенность абсолюта.
Теперь я неуязвим.
Захлопнув дверь, я посмотрел на дежурного:
— В какой второй?
