— На войне ты не врага бьёшь. На войне ты зло бьёшь, что не только на тебя, на весь народ твой, на землю твою идёт, на Родину. Ты не ближнего своего на войне убиваешь, а носителя этого зла. И Осябля, и Пересвет убивали нечисть, а не конкретные личности татар и монголов, когда их Преподобный Сергий благословил и послал. Понимаешь разницу?
Я кивнул. Он продолжал:
— А на войне не убивать эту нечисть — грех. Начинать раздумывать над обоснованностью своего действия — грех. Преступление землю свою не защищать. И, к сожалению, придётся убивать. Без этого никак. Убийство — грех, но в этом случае, не равно тому, как если ближнего своего жизни лишить. Я понял, ты не видишь разницы между собой и теми, кого на тот свет отправляешь, кроме того, что с тебя спроса нет. Ты чуешь спрос Господень. Так молись. Кайся и молись, и будет душа твоя спасена.
— А вот ещё такой тонкий момент, — успел вставить я в чуть ослабший поток велеречивости. — Есть мнение, что все грехи убитого перекладываются на убийцу.
— Тут тоже не всё так однозначно, — отец Сергий управился с заливным и откусил от первого расстегая, распространив одуряющий рыбно-луковый аромат. — Например, тот, кто убил человека, не дал тому, кого убили, покаяться в своих преступлениях и прегрешениях перед Богом. Он, допустим, желал облегчить душу исповедью, но убийца не дал ему такой возможности. Возможно, Господь отпустит грехи убитому, если тот действительно имел намерение каяться. А убийца кроме своих всех грехов, кроме этого греха убийства, понесёт ещё ту ответственность, что меряется в невозможности покаяться убитому. Он станет ответственен в грехах, которые не дал искупить убитому. Вот я и хожу к вашим узникам в надежде помочь им покаяться, снять грех с души. Да и ты сам подспудно к этому их склоняешь в меру своих сил. Только нет у тебя этих полномочий, а без должного знания и подготовки скатишься ты в гнев и гордыню, как пить дать. И только навредишь и им, и себе. Отступись, не лезь поперёд батьки в пекло!
«Кто тут ещё главнее батька — вопрос» — подумал я, но вслух сказал другое:
— А мне тогда как жить с этим? Я ж не для того, чтобы их унизить и растоптать это делаю! Я ж себя спасти хочу! Найти в них тот корень зла, увидеть самому, чтобы понимать, что не человека я казню, а зло в нём! Пусть для этого только такой способ и есть, чтобы зло уничтожить, надо и человека угробить вместе с ним!
Тут я намеренно слукавил, ибо если бы признался, что получаю я от общения с казнимыми и некое тёмное удовольствие, ту самую вампирскую энергию, то наш диалог резко бы свернул совсем в другое русло. А мне надо именно сейчас некоторые мутные детали прояснить. Вроде начали пробиваться признаки смутной альтернативной тропы, по которой я смогу обойти своего недрёмного льва. Одну тропу мне может указать бабочка-надежда, что зреет сейчас в Афоне, а вторая только что нарисовалась. И надо её осветить светочем познания и прояснения, надо рассыпать по ней вешки наводящих вопросов, застолбить памятью чужого знания.
Марина за отгородкой включила радио погромче, наша беседа на повышенных тонах мешала ей наслаждаться музыкой. Сергий кивнул на неё, мол, не лишние ли это уши, раз уж пошёл такой откровенный разговор. Я махнул рукой. Марина была бывшей нашей сотрудницей, потом подавшейся на ниву индивидуального предпринимательства, но хорошие отношения с нами сохранила, отчего её и пустили на режимный объект со своей лавкой. Она и так была в курсе, кто тут и чем занимается, и сливать информацию никому постороннему не имела привычки.
— Считай, что это и есть твоя война, — попытался помочь мне Сергий неформально, от души, по-дружески, но тут же добавил положенное по сану: — И молись! Только молитва, как прямое общение с Господом, спасти может душу грешную.
Да не верю я в эти молитвы! Не знаю ни одной, кроме «Отче наш». Не впечатляет меня всё это песнопение, коленопреклонение и челобитие. Нет, прийти, упасть на колени и стучать головой в пол я могу, только облегчения от такого перформанса не испытаю, а время потрачу зря. Материалист я, хоть и верю в Бога. Прогрессивный православный христианин. Только сомнения гложут и страх неизвестности. Как принца датского. «Когда бы неизвестность после смерти, боязнь страны, откуда ни один не возвращался, не склоняла б воли мириться лучше со знакомым злом, чем бегством к незнакомому стремиться…». Он это по поводу суицида там размышлял, но основная суть та же. И понимаю, что я так считаю только потому, что это гордыня мне не даёт проникнуться, а сделать с собой ничего не могу. Слаб я ещё в коленках, чтоб себя об колено ломать.
Вот такой дуализм мышления.
