Мы, все остальные, большие и маленькие «звёзды», оторопело онемели, а вот в соседних, обитаемых камерах прошло шевеление. Я каким-то шестым обострившимся чувством различал, что там происходит, за этими дверьми.
— Прощай, брат!! — вякнул из своего глухого узилища визгливым фальшивым истерическим фальцетом маньяк Бондаренко.
— Удачи!! — с открытой издёвкой превосходства плеснуло мерзостью из-за двери с Дубининым.
Остальные две обитаемых камеры молчали. Только явственно тёк по полу тонким ледяным слоем страх из-под двери Иванова, который теперь, наверное, застыл и сжался в ужасе, весь превратившись в слух, воочию чуя, как смерть шагает мимо, совсем рядом, на этот раз, пощадив его. А вот из камеры Кузнецова ватой толкалась непробиваемая спокойная тишина. Не струились оттуда никакие эмоции. Может, он спал?
А наша скорбная процессия споро отправилась в нижний уровень, в подвалы, к душевым, к эшафоту. Когда контролёр открыл заветную дверь, я подхватил его за локоть и отвёл чуть в сторону, всем видом показывая, что имею некий интерес, не такой скрытый, чтобы таиться от остальных, но и не такой явный, чтобы объявлять его при всех.
Перегар от меня наносило такой, что контролёр невольно поморщился, но постарался не подавать вида. Никакие жвачки не смогли перебить этот «трахан» из спирта и жжёной древесины. Только сейчас не до миндальных реверансов.
— Скажи, прапорщик, эту душевую мониторят?
— Да. Установили недавно камеру и тут, — кивнул подвальный исполняющий обязанности апостола Петра с ключиками, а вернее, просто неразумный Буратино, по недогляду сегодня владевший всеми ключами, кроме золотого.
— Сейчас дуй на пост, отключи её. Это Калюжного бредовая идея снимать такие «видео»?
— Так точно! Только нужно письменное распоряжение, — попытался отбрыкнуться прапорщик, боявшийся своего зама по воспитательной работе, то и дело кружащего по катакомбам тюрьмы, больше, чем высоко сидящего и редко появляющегося начальника колонии.
— Будет тебе бумажка, — я нахмурил брови. — Фамилия твоя как?
— Прапорщик Миронов.
— Так вот, Миронов, я приду, проверю запись, заодно лично тебе распоряжение своё доставлю. Окажу, так сказать, честь. Не подведи. Или будет, о чём подумать на досуге, когда за невыполнение схлопочешь служебное несоответствие. Смекаешь? — подмигнул ему я с заговорщицки-залихватским видом серьёзно пошутившего кота, прижавшего когтями мышь.
— Так точно, товарищ полковник!! — посерел лицом Миронов. — Разрешите выполнять?
— Бегом!
Ишь ты, какие все стали грамотные! Уже прапорщики норовят, наступив на горло традициям и субординации, открыто хамить, страхуя свою задницу. Кого он больше боится? Явно не меня. Плохо. Распустил я их своим мягким отношением. Ведь я всегда старался манипулировать перед носами своих подчинённых пряником, а не арапником. И вот к чему это приводит. Говорят, куда зека ни целуй, у него везде — жопа. С этим я согласен, убедился на собственном опыте. А вот сотрудники почему-то тоже принимают доброе отношение за мою слабость, и норовят меня исподволь «нагнуть». Мы, кажется, давеча с Петей об этом как раз говорили. Что ж, получается, поговорка про поцелуи актуальна и для личного состава. Да что там говорить, я как-то слышал, что они называли сами себя: «зеки в камуфляже». Кругом одна пакость.
Я развернулся к группе моих сатрапов, к расстрельной команде с укомплектовавшимся стабильным составом. Тут люди крепкие, морально устойчивые, понимающие и входящие в тяжёлое положение их руководителя и исполнителя главной партии. Можно начинать тонкую операцию по извлечению бабочки из живого трупа Афони.
— Михаил Викторович, — позвал я вновь прислонённого лицом в стену Афоню. — Проходите в душ!
Он медленно развернулся, обвёл всех нас мёртвенным потухшим совиным глазом. Потом посмотрел внутрь чёрной резиновой душевой с нелепым «гусаком». Шагнул раз, два, и замер на пороге. Я подошёл сзади, легонько подтолкнул его в спину. Он влип в пол, как надолба. Вся его недавняя истеричная бравада схлынула, улетучилась сквозь поры, выдавившим её ужасом, зародившимся в груди, мгновенно разросшимся, заполнившим всё его естество. И ноги предательски застыли, не в силах сделать такое простое движение, как шаг.
С шага начинается жизнь человека, а у некоторых им же и заканчивается. И если младенец делает первый шаг с удовольствием, он для него, как открытие нового, разноцветного мира, то последний шаг ненавистен, невозможен, противоестественен. Сделать его — и всё, конец, смерть и полное небытие. Мужество закончилось. И осталась теперь только младенческая наивная уверенность, что если не делать последний шаг, то и умирать не придётся. Я решил помочь ему. И заодно попытаться извлечь аккуратно бабочку.
— Михаил Викторович, у вас есть последнее желание?
