И вот уже я увидел себя стоящим на чём-то твёрдом, а в руках оказался старинный деревянный резной штурвал. Как у пиратского корабля. Сам корабль я рассмотреть не успел, потому что увидел, как над ареной, вокруг которой шло круговое моё движение, плывёт никелированная тумба с облезшей обивкой. А на ней, впившись когтями в бархат, напряжённо ловит равновесие старый поблёкший лев. И глаза у него, хоть и пялились на меня, теперь были растерянными и испуганными. Совесть одолели сомнения. Она боялась этой странной карусели. Виски встал непробиваемым щитом на защиту моего спокойствия. А я лихо вертел штурвал и освобождённо смеялся. Мы, как две панночки, носились по кругу, а нас разделял невидимый плотный барьер. Мы были недостижимы и неуязвимы друг для друга. Оставалось только куражиться и строить рожи. Пока манеж не рухнул вниз, а вместо него не возник страшный свинцовый водоворот, куда нас потащило вниз по спирали.
Только мне уже было ничего не страшно. Я видел, как боялся плешивый лев. И перед тем, как ухнуть в чёрную воронку беспамятства, я услышал, как из скрытых цирковых динамиков прорезались оглушающие аккорды финала песни. Своим высоким, надрывным, поставленным голосом девочка Земфира, любительница сюра, орала мне в уши: «Созрела!! Созрела!! Созрела!! Созре-е-е-ела-а!!!»
Бабочка созрела…
Делающий постыдное должен, прежде всего, стыдиться самого себя.
— Афанасьев Михаил Викторович, тысяча девятьсот шестьдесят четвёртого года рождения, — читал я формальные сведения из дела. — Осуждён по статьям сто второй, пункты: «а», «в», «г», «д», «з», «л»; сто сорок шестой, пункты: «б», «г». Приговорён к высшей мере наказания — расстрелу. Собирайтесь, Михаил Викторович, вас переводят в другой блок.
— Не ври, гражданин начальник, — скрипуче, с натугой протянул с койки Афанасьев. — «Рассчитывать» ты меня ведёшь. Я ж знаю. Вон, сколько народа ждёт за тобой. Целая «капелла»!
Комедию я ломал чисто формально, потому что того требовал официальный протокол. Смертник уже две недели знал, что будет казнён. И всё это время тихо квасился в рассоле грустных безнадёжных мыслей. Вызревал, носил в себе моё золотое зёрнышко, мою личинку бабочки-надежды, мою тайную тропку-лазейку, обход недрёманной совести.
И, надо сказать, ела она его изнутри славно. Точила, разъедала, росла и крепла. Я видел, что она созрела вполне, налилась ядовитыми соками страха. Судороги тяжких размышлений пробегали по её крепкому упругому телу. Вот-вот лопнет кокон и тогда надо не зевать, ловить её сачком слуха, силками понимания, прятать в ячейку памяти, фиксировать булавкой воли.
А сам Афанасьев сильно сдал за эти две недели. Похудел, обвис кожей, заморщинился. Ввалились щёки и глаза, поникли плечи, усох он и даже стал меньше ростом. Точил его непроходящий ужас скорой неминуемой смерти, выкручивала судорога безнадёги, лихорадочно билась мысль о чуде. Перестал он смахивать на хищную рысь, теперь походил на старое, набитое опилками и дрянью, чучело испуганного филина. Или белой полярной совы в седых перьях. Но, теперь уже не важно, как выглядит клиент. Он свою миссию в этом мире закончил. Осталась пара формальностей. Добыть зерно и влепить ему в «башню» освобождающую пулю.
Мне же с утра, как ни странно, было хорошо. Просто потому, что вчерашний хмель ещё не до конца выветрился. И в голове было пусто и звонко, бились о ватные стены черепа простые понятные мысли. О том, что надо всего-то взять и отвести Афанасьева в подвал и пустить ему пулю в затылок. Но, перед этим выяснить про хитрую обходную тропу. И всё. Больше никаких лишних навязчивых саднящих мыслишек о том, что опять придётся марать руки и брать на себя грех. Это придёт после, когда опьянение рассеется.
Пора.
Он обречённо встал, оглянулся вокруг, будто попал в свою камеру впервые, подхватил с койки узелок со скарбом, теперь уже бессмысленным и ненужным. Но, такова процедура. Исполнялся ритуал, и все персонажи играли свои роли в спектакле с кровавым финалом. Нарушать его торжественность пренебрежением к деталям — святотатство и кощунство. И мы все старательно исполняли их в силу скромных актёрских способностей.
Когда Афанасьев вышел в коридор, а я следом за ним, замыкающим, контролёр привычно прислонил зека лицом в стену. Прокурор Костя, доктор Мантик и халдей из пресс-центра Лёха стояли в ряд, молча пялясь на этот исход. Впереди короткий путь на Голгофу, последние секунды и зрелище на таинство наступления смерти, переход живого в неживое, сакральное отхождение души. Но всю торжественность момента подпортил сам Михаил Викторович, понимая, что сюда ему больше не вернуться, а заявить о себе «народу» он может только сейчас. И он принялся кричать:
— Прощайте, братья!! Жизнь ворам!! Процветать и крепнуть всему людскому ходу воровскому!
— Тихо!! — сунул ему кулак в печень захлопнувший камеру контролёр.
