Вот тут уже сложнее. Любил ли я этих «ближних», волею судьбы приставленных ко мне, чтобы я, в конце концов, сделал из них «новопреставленных»? Нет. Никак пока не получается почувствовать к ним хотя бы симпатию. К самым первым моим жертвам я не чувствовал ничего, кроме страха и омерзения. Злобы и досады, что мне пришлось пачкать руки их кровью, а душу мазать грехом. К Димарику я чувствовал презрение. К Иванову, незадачливому взяточнику, я относился нейтрально. Как к корове, просто стечением обстоятельств вынужденной пойти на мясо. Афоню я почти уважал. Берёг, но с корыстью, ведь он мог принести мне бесценный дар надежды. Хоть и придётся его для этого пустить в расход. Это уже смахивает на ритуальную жертву. Или у меня просто мозги уже закипают. А вот к Дубинину оставалась стойкая ненависть и ни капли любви. Его я сознательно не хотел любить, и заставлять себя даже пытаться это сделать было мучительно и противоестественно. Наверное, не созрел я ещё для таких подвигов или обстоятельства ещё не сложились. И ещё эти два странных человека, маньяк Бондаренко и убийца Кузнецов. С ними я ещё не разговаривал, а у последнего даже о «подвигах» его не читал в личном деле. К ним я никак пока не отношусь. Они — просто серый фон, общая масса. Их можно любить. Нужно.
Ведь надо же когда-то начинать?
— Петя, — сказал я. — Я честно пытаюсь это делать. Мне тяжело. Я ломаю себя об колено. Трудно сказать однозначно, но, забегая вперёд, я буду их всех любить. Как только научусь хоть немного это делать.
— Хорошо, — серьёзно кивнул Петя. — Тогда последний вопрос.
Вот оно. Хитрая Петина подводка закончена, сейчас будет неожиданная развязка. И он, конечно, не подвёл:
— Вот, например, к тебе, такому любящему всех и вся, неожиданно попаду я. Мало ли? И тебе надо будет меня расстрелять. Ты как? Больным скажешься, на помощников «съедешь»? Или сам меня «исполнишь»? И как будешь казнить? Любя?
— Если нарушишь закон, казню, — жёстко сообщил я ему.
И замолчал. Налил себе ещё, выпил весь бокал залпом. Закурил. А Петя всё смотрел, прищурясь, гонял в тяжёлой хмельной голове новую информацию. И я ждал, что сейчас начнётся землетрясение. Содрогнутся столпы и основы нашей дружбы, нашего братства, покатятся валуны обличений, острая крошка упрёков, увесистые голыши разочарования, пойдут под ногами трещины обвинений в предательстве.
Но Петя только цокнул языком, налил себе самогона и закинул огненный прозрачный шарик в рот. Не чокаясь и без тоста. И тоже закурил. Потом, всё же подобрел и развёрз уста:
— Не бери в голову. Это я так, утрировал. Но, за откровенность спасибо.
— Я это сделал бы не потому, что боялся бы с работы полететь или из вредности, мол, я тут тебе комедию ломаю, а на самом деле давно тебя ненавижу и непременно воспользуюсь таким шикарным случаем, чтобы тебя в могилу загнать на законных основаниях, — принялся наводить мосты я. — Просто я думаю, что тебе было бы приятнее, чтобы это с тобой сделал я, а не какой-то посторонний, не знакомый тебе лично, дядя.
— И то верно! — усмехнулся, наконец, Петя.
И после этого мы ещё пили и пили, пока все запасы не кончились, тарелки не опустели, а солнце не ушло незаметно за край земли, оставив нам только мутные сумерки. Жёлтым больным светом проклюнулись фонари. Таранили тьму «галогенами» дорогие иномарки. Огни реклам расцветили улицы праздничными новогодними разноцветными гирляндами. Пора было ехать домой. Завтра ещё «исполнять» мою куколку, беременную надеждой. Надо быть в форме.
Петя вёл себя хорошо. Не рвался «по бабам», даже не отрубился, не дождавшись моего такси. А я до последнего держал себя в руках, пока не хлопнула за мной дверца, вывалив меня перед дверью моего подъезда. Таксист уехал, спеша на новый вызов, зажав в клюве щедрые чаевые сверху оплаты за услуги. Я же, качаясь, поднялся к себе.
Скинул одежду, проверил будильник и, выключив свет, рухнул в койку. Но спасительный сон не пришёл сразу. Я с удивлением вдруг обнаружил через пару минут, что кровать моя начинает слегка взмывать над полом и плавно, ускоряясь, раскручиваться. Давно меня не накрывали «вертолёты»! обычно, вслед за тем, как она раскрутится на всю катушку, следовал праздничный фонтан из ранее подготовленной, измельчённой и полупереваренной закуски. А сегодня желудок вёл себя на удивление примерно. Не сокращался, не давил на рёбра, сидел себе внутри тихо и делал вид, что его вообще нет. А сон, затянутый водоворотом крутящейся кровати, наплывал, как угол савана, постепенно проникая в голову, изменяя мир, пуская в него сюрреализм и фантасмагорию.
