И вот теперь Стоукс воспользовался своей выдающейся мускулатурой и вытащил из фургона две каталки. Открылась парадная дверь дома, вышел детектив в твидовой куртке и ободряюще показал волонтерам большие пальцы. Мак повез первую каталку в одиночку, Стоукс и Эл навалились на вторую. Когда Мак скрылся в доме, они перетащили каталку через порог, но тут Стоукс отошел в сторону и предоставил Элу тащить ее дальше самостоятельно, а сам остался стоять под дождем, замерев словно статуя. Почему Стоукс не пошел в дом? Боялся того, что он там увидит?
Чтобы не думать о страшном, я представляла себе Хью за работой в старой студии. Я помнила его за работой так хорошо, что все всплывало у меня в мозгу само собой. На Хью джинсы и бледно-голубая клетчатая рубашка с закатанными рукавами. Верхние три пуговицы расстегнуты, из-под ворота торчат мягкие черные волосы. Руки в мозолях и пятнах краски. Мальчишеский затылок, который становится виден, когда Хью переводит взгляд на палитру и смешивает краски. Я почти наяву чувствовала запах скипидара. Мне вдруг очень захотелось оказаться там, рядом с ним, позировать ему для картин и набросков, и пусть старый динамик в разноцветных пятнах мурлычет Баха. Я скучала по тем временам, когда была его музой. Когда я заваривала чай в перерыве между сеансами, а он радостно показывал мне свои новые работы. Когда же я стала давить на него вплоть до клаустрофобии? Он никогда не говорил мне, что ему плохо со мной. Я узнала об этом лишь из статьи о картине, которой так и не увидела своими глазами.
Наконец Стоуксу надоело стоять. Он полез в карман ветровки, вытащил пачку сигарет «Америкэн спирит» и встал под свисающим краем крыши. Стоукс курит? Странно. Келли ведь очень следит за здоровьем, и к тому же беременна — она никогда не позволила бы мужу закурить. Или она не знает? Он раскурил сигарету, выбросил спичку и длинно затянулся, как будто впервые за много лет. Выдыхая, он что-то заметил и резко повернул голову влево. Я проследила за его взглядом.
Из дома вышли двое в комбинезонах. Они несли крупный предмет — картину, обернутую в толстый прозрачный пластик. Де Кунинг или Раушенберг? Или это картина Хью? Но зачем ее увозят?
Люди с картиной не спеша, аккуратно понесли ее по дорожке мимо Стоукса. У фургона криминалистов тот, что придерживал картину снизу, высвободил одну руку и отодвинул боковую дверь фургона. Картину наклонили и стали отряхивать с пластика воду. Пластик упал, и я ахнула. Картину немедленно завернули снова, но я успела увидеть, что это был «Автопортрет с беременной Хелен», на котором зияли два разреза: один на месте сердца Хью, а второй пересекал живот Хелен.
У меня по спине пробежала дрожь. Кровь в жилах стала густой как смола; я опустила бинокль. Даже отсюда я видела, какой ярости, какой жажды разрушения были исполнены удары ножа. Это было ужасно. Что за безумец совершил это, как вышло, что двигавшие им чувства так точно повторяли мои?
Вот только он дошел до конца.
Все еще пребывая в шоке, я подняла бинокль и попыталась найти Стоукса, но под ©весом крыши его уже не было: Зато я увидела Мака и Эла, которые, не обращая внимания на проливной дождь, толкали к машине скорой помощи каталку, на которой лежал серый мешок с телом. Чье это тело — Хью? Мне вдруг стало страшно — ведь он задохнется в этом мешке без притока воздуха. Я прошептала как молитву:
— Откройте мешок! Он задохнется!
Не в силах больше смотреть, я закрыла глаза и снова провалилась в воспоминания. На этот раз — крыша нашего лофта. Глубокая ночь. Ушцы внизу пусты, если не считать грохочущих мусорных машин, да проезжает изредка таксист, торопясь на смену. Вокруг башнями Изумрудного города переливаются небоскребы Нижнего Манхэттена. Через дорогу — старое офисное здание белого кирпича; в окнах ни огонька, ставни опущены. У Хью в руках шестнадцатимиллиметровый проектор на треноге. Хью включает лампочку проектора и раскручивает катушку. Потом он поднимает проектор повыше и направляет на здание напротив.
Появляются Фред Астер и Джинджер Роджерс, футов тридцати в высоту. На блистательной Джинджер атлас и страусиные перья, спина открыта; Фред в белом галстуке и фраке. Его бархатистый голос выводит чарующую мелодию; Фред плывет к Джинджер, едва касаясь ногами танцпола. Их щеки соприкасаются. Фред поет о том, что рай — здесь.
Мусорщики задирают головы и смотрят. Они не понимают, откуда взялось кино. Мы весело смеемся. Мы подпеваем песне. Хью ставит проектор на подставку, подхватывает меня, я прогибаюсь назад, он кружит меня, и оркестр играет для нас.
Я ощущаю его мускусный запах. У него сильные надежные руки. На лице улыбка. Он такой живой.
Хрусь.
Я открываю глаза. Что это было?
Хрусь.
Как будто ветка треснула.
Хруп. Хруп.
Листья шуршат?
За эасидкой кто-то есть. Охотник? Полицейские? А если они увидят, что я подглядываю за местом преступления? Опять хруст, на этот раз ближе. Вдруг это убийца? Вдруг этот маньяк так до сих пор и шатается по окрестностям?