Сколько раз я, держась за отцовскую руку, рано поутру проходила мимо таких вот неоновых вывесок разнообразных боулингов? На отцовском пиджаке и галстуке не было ни морщинки. Отец был красавец кларк-гейбловского типа, с гладко зализанными черными волосами. Сколько раз в субботу утром, пока матушка прихорашивалась в салоне красоты или брала уроки тенниса у себя в клубе, мы с Натаном Глассером отправлялись в ближайший боулинг, а нет, так шли в соседний. «Беллпорт». «Бейшор». «Про-Боул» в Хэмпстеде. Черный блокнот Натана неписан цифрами. Салом «меркморм грамл маркиза» 1984 года выпуска забит пачками сигарет и про граммками скачек.
Все боулинги казались мне одинаковыми: исполинские бетонные здания, темные внутри, если не считать тускло освещенного киоска с едой или маленького бара. Тишина, нарушаемая лишь жужжанием и гудением автоматов с содовой, холодильников и пылесоса, если еще шла уборка. Иногда Натан договаривался с хозяином, включал для меня дорожку и вручал блестящий голубой или розовый мяч под детскую руку, чтобы я поиграла, пока отец будет тихо говорить о чем-то с владельцем боулинга.
— У меня десятки работников по всему Нью-Йорку, — любил прихвастнуть он. Он всем рассказывал, что руководит компанией «Нат-о-Матик», которая продает торговые автоматы по всему штату. На самом же деле он был мелким исполнителем в полузаконном синдикате мобстеров и занимался тем, что снабжал боулинги и торговые автоматы в них контрабандными сигаретами. Кроме того, он принимал ставки на спорт, и на этом тоже имел свой процент. Все дела велись за наличные, и отец был уверен, что босс не узнает. А если узнает, что ж, можно будет откупиться с выигрышей на скачках. Беда была в том, что лошади, на которых он ставил, все никак не желали приходить первыми. Отец скрывал это от нас с матерью. Правда вышла на свет, только когда мы окончательно впали в нищету.
В те годы и у отца, и у матери была своя тайная жизнь. Салли, дама из приличного клуба, урожденная Саша, русская еврейка из восточных кварталов Нью-Йорка. Натан, букмекер, игрок и специалист по отмыванию денег.
Я унаследовала это от них. У меня тоже была другая жизнь, которой я жила только по ночам. Другая, опасная жизнь.
Я ничего не вижу. Я стою в темноте, на мне пижама. Все тело покалывает, как это бывает с затекшей ногой. Я ничего не понимаю. Мне страшно. Папа! Мама! Где я? Чтобы избавиться от покалывания, я хочу растереть ноги и руки, но тут замечаю, что в правой руке у меня что-то зажато. Металлическая палка. Длинная и тонкая. Я держу ее крепко. Что происходит? Глаза привыкают к темноте. Я узнаю это место. Я стою в холле, у подножия лестницы, передо мной входная дверь. Я ничего не понимаю. Как я здесь оказалась? Я не помню, чтобы меня несли на руках. Наверное, я сама вышла из спальни, прошла по коридору, спустилась по лестнице и очутилась в холле. Но я этого совсем не помню.
«Ты проснулась, потому что захотела в туалет. А спросонок и в темноте перепутала дорогу».
Но от моей комнаты до туалета идти не больше десяти шагов. Нет, я не заблудилась спросонок. И я прекрасно знаю, где у нас туалет. Я по-настоящему спала. И ходила во сне. А что это за палка у меня в руках? Это клюшка для гольфа. Мамина сумка с клюшками прислонена к дверце стенного шкафа. Я стою у входной двери и сжимаю клюшку для гольфа. Что со мной?
Это началось незадолго до того, как мне исполнилось дне на-дцать. В субботу утром мама уехала в салон красоты, а пала постучался в мою дверь.
— Так, ребенок, сегодня в боулинг не идем. Пойдем в кино. «Розовая пантера наносит новый удар» снова на экранах. Тебе понравится.
Мы с отцом обожали кино. Он «работал» по гибкому графику, поэтому, если у него было такое желание, после школы или по выходным мы шли на утренний сеанс. За неделю до того мы посмотрели «Лучшего стрелка», и я влюбилась в Тома Круза. Еще мы оба любили джазовые оркестры. Когда мне было семь, отец познакомил меня с Бенни Гудменом и научил танцевать свинг. С отцом мне всегда было легко и весело. Полная противоположность моей матушке, которая всегда пребывала в таком напряжении, что не могла даже улыбнуться.
На полпути к кинотеатру я заметила, что отец поддал газу и каждые несколько секунд поглядывает в зеркало заднего вида.
— Что там, папа?
— Ничего, ребенок.
Доехав до места, отец поставил автомобиль за зданием, но прежде долго и тревожно оглядывался.
— Ну папа, ну что там?
— А ну-ка, побежали за попкорном! До начала всего ничего, — заявил он, не ответив на мой вопрос.
Мы вошли в фойе и встали в очередь у стойки с попкорном. Мужчины вошли почти сразу за нами. Двое, франты в плащах, черных очках и сияющих ботинках. Высокий отцепил один конец бархатного каната и шагнул в середину очереди. Никто из стоявших позади не возразил — должно быть, испугались той грозной ауры, которая исходила от этих двоих. Я в страхе схватилась за отцовскую руку.