Моллюски были отловлены и доставлены из разных мест – одни из ближнего пригорода, другие с Брянщины, третьи с Кавказа, четвёртые из астраханских плавней, пятые с Алтая et cetera, – и представляли собой отнюдь не забаву юных натуралистов, а полноценный научный материал. Заведующий кафедрой, видный паразитолог, авторитет и светило, занимался исследованием трематод и прочей дряни (Гитана, сыпля латынью, говорила, какой именно, но я, конечно, не запомнил), которой эти моллюски были заражены, исполняя роль промежуточных хозяев. Словом, аквариумные улитки проходили по ведомству науки, а вот обитатели террариума и контейнеров… Это уже, как говорится, факультатив – питомцы для души. В террариуме и в контейнерах жили могучие ахатины («Lissachatina fulica», – представила их гостям одна из студенток) – улитки с раковиной размером с добрый кулак и ногой-подошвой, которая вряд ли бы уместилась в туфельке Золушки. Разумеется, речь о взрослом моллюске – малышу хватало места на пальце.
Салат предназначался ахатинам и был принят с неторопливой благодарностью. Листья латука, призывно рассыпанные, шевелились и вздрагивали от прикосновения улиток, тела которых то растягивались в жирный мазок, то сокращались в тугую ступню с высоким подъёмом. Василёк рассматривал желтовато-бурые витые раковины и растекающийся под ними сгусток мышц с детским интересом, забыв об упавшей на глаза чёлке. Однако никакой мыслительной работы его ясный взгляд не выражал – только восторг открытия. Пришлось прийти на помощь.
– А что, – спросил я, обращаясь к Гитане, хотя ответ был мне известен, – небось, французы этих крепышей уже распробовали и пустили в дело? Тут же готовый эскалоп!
– А как же! – опередила Гитану студентка с греческим носом. – У них там целые фермы, где ахатиночек разводят. Вроде устричных, только на суше. Дело налажено, а всё равно не хватает. Французы каждый год в Африке фулиций на два миллиона евро закупают. А ещё моллюски кожу омолаживают – посадишь на себя, они и полируют…
Должно быть, прелестная сероглазка и была застрельщицей факультативного зверинца. Для наглядности она взяла из контейнера одну ахатину – оттуда взять было удобнее, чем из террариума, – посадила себе на голое предплечье, и та облапила её руку своей податливой влажной ногой. «Уж не улиток ли заслуга в том, что у Гитаны такая лощёная кожа?» – мелькнула в моей голове ужасная догадка.
– Можно и на лицо, – сказала сероглазка, но демонстрировать не стала.
– Вот бы Огаркову парочку таких, – наконец созрел Василёк. – На развод.
– У него приятель, – пояснил я девицам, – виноградных улиток в гастрономических целях выращивает. Импортозамещение. Пришла пора перенимать галльский опыт. Танюша, ничего, если Василёк к тебе со своим слизневодом зайдёт – на ваш племенной скот посмотреть?
– Улитки и слизни – не одно и то же, – педантично заметила студентка-брюнетка. – Хотя и родня.
– Прошу простить мою неосведомлённость. – Я послал брюнетке в меру ироничную улыбку и снова обратился к Гитане, как старшей в этом научном цветнике: – Так что, под
– Да сколько угодно, – махнула та смуглой ладонью. – Они же здесь плодятся как… – Гитана не нашла, чему бы уподобить. – А Вера расскажет, как их содержать.
Это про сероглазку – её Верой звали.
Ну вот, порядок. Теперь Огаркову ещё хозяйку в дом – тогда и вовсе жизнь наладится.
…После, в лаборантской, я кропотливо разделал девицам леща. Пока был увлечён процессом обвалки рыбины, Василёк твёрдой рукой набросал на подвернувшемся листе бумаги карандашный портрет Гитаны, хоть и отчасти шаржевый, но довольно недурной, и вручил его приятно смутившейся модели. Вслед за тем мы откланялись.
Уже сидя на скамье в тенистом саду, под столетними клёнами и липами, скрывавшими в кронах вороньи гнёзда, и разливая по пластиковым, чуждым живой природе стаканчикам вино, я, словно бы ничего определённого в виду не имея, спросил Василька:
– Ну как?
Сделав весомый глоток, он задумался.
– Отличные улитки, – сказал. – Только… что-то у них там, в лаборатории, всё слишком чисто, стерильно… Словно в больнице. Так и тянуло белый халат накинуть.
– Вот и хорошо, что чисто. В конце концов, лаборатория, а не свинарник.
– Ну да, – нехотя согласился Василёк. – Но всё-таки… Этот вот больничный дух…
– Ты что-то имеешь против медицины?
Он имел. Осушив до конца стаканчик, Василёк высказался в том смысле, что, по его мнению, мировые войны и революции всех мастей своим масштабом и навязчивой пропиской в человеческой истории обязаны успехам медицины.
– Как это? – не понял я.
– А так.
Следуя его рассуждениям, выходило, что мировые войны и революции пришли на смену чуме и прочим массовым заморам, в прошлые века естественным путём опустошавшим царства, города и веси. Так было, пока медицина не окоротила моровые хвори и на смертельную бациллу не накинула узду. Казалось бы, хвала Асклепию и слава Авиценне… Но дело в том, что, видимо, по самой своей природе человечеству необходимо обновление, и тут не важно, чт
