Совиная тропа полностью

Путешествия уже не увлекали её с прежней силой: всем рано или поздно можно пресытиться – и вечным летом, и северным сиянием, и сицилийскими десертами, и бразильским карнавалом. Говорят, иные старцы в свои мафусаиловы годы пресыщаются самой жизнью, как перловой кашей. Не знаю… Бог весть, что в действительности снизило градус её былой охоты к перемене мест – теперь она не странствовала дальше Толмачёво или Лемболово, где были дачи её подруг ещё по кулинарному училищу, – возраст ли, пробудивший в суставах артроз, моё ли переселение в квартиру покойницы-бабушки, прежде сдававшуюся внаём и доставлявшую средства на дальние поездки, или что-то третье. Пожалуй, это уже неважно: насмотреться на мир она успела вдоволь, а был ли от того прок – вопрос, на который нет ответа. Полагаю, не только у меня.

Стоял ясный воскресный день, когда я отправился на очередной семейный обед в дом своего детства на Жуковского. Лето, июль, летящие облака, сирень в скверах уже давно осыпалась поржавевшими звёздочками, но в целом Петербург сохранял завидное постоянство – в каком виде ты его оставлял, в таком примерно впоследствии и находил. Это к тому, что ничего на моей родной улице по существу не изменилось: здания, асфальт, припаркованные машины, витрины магазинов, рекламные вывески – всё, казалось, было тем же и не вызывало обновления чувств.

Мать встретила в коридоре с кухонным полотенцем в руках.

– Ну, здравствуй, Сашенька. – Она подставила для поцелуя щёку. – Давно не виделись.

Навет: мы виделись на прошлой неделе в Петров день.

– Отчего же давно? – Я возразил. – Недавно. У меня ещё вкус твоего компота с губ не сошёл. Того, грушевого. Вот славный был компот!

Запах свежей выпечки обещал застолье с пирогом или чем-то в этом роде. Скинув кроссовки, я надел уже приготовленные для меня тапочки и, миновав коридор, отправился в ванную мыть руки, после чего проник в столовую, прибранную до такой неестественной чистоты, что Васильку бы не понравилось. Подобная тщательность в уборке свойственна людям, не знающим азарта увлечения: досуг они посвящают не луковицам гладиолусов и не искусству исполнения йодля, а лакировке действительности – до глянца, чтобы ни пылинки, ни пятнышка.

Стол, сервированный на двоих, действительно украшал лежащий на блюде ещё не остывший пирог, пышущий искусительным ароматом. Рядом стояли салатник с винегретом, плошка с горчицей, корзинка ржаного хлеба и маслёнка со свежей плиткой сливочного масла.

Усадив меня за стол, мать отправилась на кухню и вскоре вернулась с эмалированной кастрюлей супа в руках. Прежде у нас была в заводе фарфоровая супница, но после ухода из семьи отца она оказалась сосланной без срока в буфет. Возможно, это был его подарок, преподнесённый по неведомому поводу ещё до моего рождения, и теперь, наказанная за чужие грехи, супница безвинно томилась в темнице. Всегда считал, что женщин нельзя допускать до суда – мало того, что у них своеобразные представления о справедливости, так вдобавок им свойственна ещё особая женская бесцеремонность, беззастенчивый цинизм, который позволяет с необычайной лёгкостью отрекаться от долга перед кем угодно – близкими, сослуживцами, роднёй – перед всяким, кто в этот миг не сладок сердцу, и хранить верность долгу только перед ним, но лишь до той поры, пока он сердцу сладок.

Водрузив кастрюлю на деревянную подставку, мать взялась за поварёшку.

– Что же ты, Сашенька, всё один да один, без девушки? – Вопрос этот носил обрядовый характер – матери было без малого шестьдесят, и она, пожалуй, не отказалась бы уже понянчить внуков, благо домашних животных, способных дать выход природному инстинкту заботы, она не держала. – Ведь есть же у тебя, наверно, девушка – вон ты какой… бравый. Привёл бы, познакомил.

– Какие девушки? – сказал я, как говорил уже не раз. – Так, баловство одно. К тебе только ту приведу, с которой… с которой решу – всё, до гроба, навсегда. А без того – только попусту на них пирог переводить. Одного компота знаешь сколько в них влезает? У-у-у, гибель!

Я подал матери свою суповую тарелку, которую она тут же наполнила, черпая поварёшкой со дна кастрюли, где погуще.

Надо сказать, мать хорошо готовила. И дело не в том, что она окончила кулинарный техникум и всю жизнь была связана с общественным питанием, – нет, это был талант. Тут как в музыке: если ты учился в музыкальной школе, это вовсе не значит, что ты композитор. На моей памяти семейные обеды можно было упрекнуть в чём угодно – в однообразии застольных тем, в навязчивом желании узнать, как идут мои дела (когда никаких толковых дел нет и в помине), в неловких попытках родителей (ещё при супнице) выйти на душевный разговор, – но только не в качестве подаваемых блюд. Нет, только не в этом.

– И когда же решишь наконец? Ну, что до гроба, навсегда?

– А куда спешить? – Так повелось у нас, что в подобном разговоре я её всякий раз полушутя дразнил. – Да и зачем спешить?

– Как же так, Сашенька? Что значит – «зачем»?