«Ты вся сделана из зефира и взбитых сливок. (Мне 22 года; сказал кондитер Сергей на дне рождения у Вики.)»
«Выходи за меня, и я велю зеркалам в своём доме отражать тебя такой, какой ты себе нравишься. (Мне 23 года; сказал толстый Женя на концерте Пугачёвой.)»
«Вы, Анна Константиновна, объясняете так терпеливо и доброжелательно, что мы невольно чувствуем себя неполноценными. (Мне 37 лет; сказал Иван Фёдорович на родительском собрании.)»
«Ты точно прекрасный дракон, который ищет царство, достойное того, чтобы его разрушить. (Мне 42 года; сказал прилипчивый Аркадий с прядью волос на лысине.)»
«Смотрю, ты хлопотунья. Вся в заботах, вся в делах… Так, глядишь, тебе и помереть будет некогда. (Мне 55 лет; сказал грубый сосед – автобусная экскурсия по Флоренции.)»
Последняя запись выглядела следующим образом:
«Вы похожи на женщину, которая много страдала, но много и наслаждалась. Такие женщины, выходя из храма, оставляют свою свечу горящей. (Мне 58 лет; сказал незнакомый мужчина у гардеробной стойки в Мариинке, подавая мне пальто.)»
Какая насыщенная чувствами жизнь!.. И вместе с тем страницы холодили подспудной горечью – никакой, даже самый захудалый комплимент от моего отца на глаза не попался. Их здесь просто не было – в своё время я изучал записи подробнее и знал об этом, – а ведь он определённо говорил любезности и пел хвалы. Да-да, галантерейничал и славил. Все так поступают, пока не обживутся бок о бок до привычки. Выходит, всё здесь записанное – потаённый укор: другие замечают, ценят, чтут, а ты… Укор, выраженный в попытке вычитания
Помимо главной героини, все упомянутые здесь персонажи представлялись существами фантомными, сотканными из чистого эфира (метафора вполне могла сойти за комплимент и оказаться тут, в тетради, услышь её мать за спиной и прими на свой счёт), – ни один из них не был мне известен, кроме мелькнувшей бабушки, квартиру которой я унаследовал, но у меня не хватало фантазии вообразить её, бабушку, молодой.
В дверях столовой с блюдом в руках – говяжьи отбивные, окружённые цветной капустой, обжаренной в панировке до румяной корочки, – возникла мать.
– Вот ты сказал, Сашенька, что надежда невелика. Что вряд ли люди когда-нибудь достигнут цели всеобщего соединения в любви. – Оказывается, разговор о внуках был не закончен. – Не согласна. Ведь по другому-то никак. Бог – не Тимошка, видит немножко…
Она расположила блюдо на столе и жестом предложила мне угощаться.
– Представь только, что Создатель для достижения этой вот цели единения сотворил бы людей иными. Допустим, тоже смертными, но без страстей. То есть без одной – той, от которой родятся дети. Или же сотворил бы их вечными. Что тогда?
– Что? – Попробуй-ка представь такое; не легче, чем вообразить бабушку молодой.
– А то, что в первом случае люди прожили бы жизнь и, не достигнув цели, все бы умерли. И Богу пришлось бы сотворять новых людей, а потом ещё и ещё, покуда хватит глины. Ну а будь они вечными, тогда, быть может, – хоть это и очень сложно: преображаться не в череде поколений, а самому в себе, – через многие века или даже тысячелетия они, совершая и исправляя ошибки, пришли бы к идеалу. Но тогда зачем они дальше? Такие вечные… Как с ними быть? Вот и выходит, что так, как есть, всего и лучше.
Ага… Вот оно что! Я понял, наконец, откуда торчат уши.
– А ты хоть помнишь, чем там дело кончилось? – спросил я напрямую.
– Где, Сашенька?
– Да у Толстого, в «Крейцеровой сонате».
Мать смутилась, как смущаются подверженные лёгкому слабоумию говоруны, когда им замечаешь, что историю, ими рассказываемую, ты уже не единожды от них слышал. (Именно
– Конечно, помню.
– Так что ж ты – хочешь, чтобы я второпях с кем-то жизнь в один узелок связал? А потом кинжалом? Кинжалом сквозь корсет?
Мать выдержала тяжёлую паузу.
– Ты что же, Сашенька, считаешь – я с твоим отцом второпях? Так думаешь, да? Ты это нехорошо… неправильно решил. Нет, не я, это он поспешил – больно наскоро собрался. Бес ему в ребро ударил, он нас оставил, жизнь с молоденькой связал. А она-то, молодая, возьми его потом и брось. Той же монетой с ним, какой он с нами… Такая карусель. Вот он и остался на бобах – один-одинёшенек. И умрёт, видать, прости господи, иссохнув от жажды, потому что никто не подаст воды…
