– Вот это да! – не сдержался я после первой ложки. – Какой рассольник знатный! Не суп – амброзия! Такое впечатление, что приготовлен… из сплошного удовольствия!
– Нравится? Бульон на говядине, а огурцы солёные на Мальцевском брала – Кузнечный теперь слишком дорог. Иные огурец-то на тёрке, а я не ленюсь, я ножиком на кубики…
– Сто лет такого не едал.
Рассольник и вправду удался, но мать с колеи так просто было не сбить.
– Ешь, Сашенька, ешь, но… будь добр, не увёртывайся. Зачем ты так шутишь? Шутят ведь, чтобы рассмешить. А ты же видишь, что я не смеюсь. – Она и впрямь сегодня скупилась на улыбку. – Так как же? Что такое это твоё «зачем»? Все рано или поздно женятся… Скажи ещё: а жить зачем?
– А ты как будто знаешь.
Мой грубоватый выпад её не смутил.
– Ты ведь специально так сказал, чтобы снова отъюлить. Да? Нехорошо. Над этим голову такие умники ломали – не нам чета. Послушай-ка, что я тебе скажу. Если никакой цели нет, так, пожалуй, и в самом деле жить незачем. Вон буддисты – насмотрелась я на них по Лаосам и Бирмам – таким манером весь век свой тянут:
Я был не готов всерьёз говорить на такие темы, а шутить мать не велела. Поэтому промолчал.
– Вот как оно получается… А что же ты без хлеба? Суп без хлеба не едят.
– Для пирога храню местечко.
– Да как же без хлеба-то…
– Ничего, мама, – успокоил я её. – Всё в порядке.
– Ну, как знаешь… Так вот, послушай, – продолжила мать развивать тему смысла жизни. – По-нашему, по-христиански, цель у нас такая: благо, любовь, добро. Верно? Чтобы все люди соединились во взаимной любви. Не той, от которой дети родятся, это страсть, горячка чистая, а любви ангельской, духовной – чтобы в ней они сошлись и пушки на колокола переплавили…
– Палач и жертва обнялись, над ними молнии взвились, – не удержался я.
– Правильно, не выходит пока соединиться. Я не слепая – вижу. Потому что жар натуры людям мешает. Страсти человеческие мешают, жгут как горчичник. А если будут побеждены страсти, тогда и свершится всё, что напророчено: люди забудут, кто из них лиса, а кто цыплёнок, кто волк, а кто агнец, обнимутся в любви, и тогда только на вершине своей общей судьбы окажутся.
– И тут – помирай, человечество, потому что незачем жить дальше. – Меня не отпускало чувство, что похожие речи я уже слышал, только не мог вспомнить, когда и от кого. – Невелик выбор: без цели жить незачем, но и с целью живёшь лишь до поры – пока не достигнешь.
– Ну да. И покуда цель далека, покуда мы живём, тянем лямку, перед нами стоит идеал – куда надо эту баржу тащить. Идеал добра и чистоты. Не достигли мы его теперь, в своём поколении, так народилось новое – может, оно достигнет. И так век за веком, пока не добредём до цели. Потому что путь к ангельской любви долог и труден. Понимаешь, Сашенька? Вот ведь в чём дело: благодаря страстям цель не достигнута, но благодаря им же… вернее, одной из них, народились новые люди, и есть надежда, что они достигнут идеала и соединятся воедино. А ты говоришь – «зачем». За этим вот – чтобы твои детки потопали своими ножками к идеалу, до которого мы не дошли.
– Надежда, прямо скажем, невелика, что кто-то когда-то до цели этой доберётся. – Я отодвинул пустую тарелку. – И это успокаивает. Можно сказать, даже радует – есть, стало быть, у человечества большая перспектива.
– Доберёмся, Сашенька. Когда-нибудь – обязательно доберёмся.
Мать, догоняя меня, подчистила свою тарелку и отправилась на кухню за вторым.
Ещё тогда, когда она ходила за рассольником, я приметил на подоконнике в столовой ту самую тетрадь, которая уже попадалась мне на глаза прежде, когда я жил здесь, – но место ей тогда было не на виду, а на туалетном столике в спальне матери (что не помешало мне с ней, с тетрадью этой, познакомиться – любопытство порой сильнее хороших манер). Видимо, теперь, оставшись в одиночестве, мать преступила былые правила и, доверяя пустому жилищу, оставляла тетрадь там, где случилось.
Пока на кухне гремела посуда, я подошёл к окну, открыл тетрадь и пролистал случайные страницы.
«Ангелок, а в глазах чертенята, – прочитал вначале, и далее в скобках: – (Мне 8 лет; сказал дядя Коля, пришедший в гости к родителям на Новый год.)»
Страницы выпадали непроизвольно, и взгляд выхватывал записи наугад.
«Какая у вашей Анечки осанка. Любо-дорого смотреть. А то ведь без осанки и конь – корова. (Мне 11 лет; сказала тётя Вера маме на бальных танцах.)»
«Ты умеешь жадно мечтать. (Мне 17 лет; сказал Венчиков, преподаватель по физиологии питания.)»
«Тебя надо любить, не включая воображение, иначе ужас. Если в трёх словах: ты – таблетка от покоя. (Мне 19 лет; сказал Виталик с выпускного курса.)»
