Совиная тропа полностью

Во-вторых… Жизнь, на вид даже вполне благополучная (да у кого ж она гладка?), порой похожа на тяжёлый и мучительный недуг. Не каждый способен вынести его без обезболивающего. Кто-то находит анестезию в вине, кто-то – в искусстве, а есть особо одарённые – те умудряются и там, и там. Мой отец забывался сначала в поездках в горы (в детстве два раза брал меня с собой на Алтай, где мы ползали с ним по Белухе и поднимались к Северо-Чуйским снежникам), а потом – в азарте собирательства: он коллекционировал птичьи яйца. Собрание его хранилось в специальных застеклённых коробках, поделённых на ячейки: каждому яйцу – своё убежище, выстеленное и обложенное по краям где мхом, где сухой травой, где ягелем, где пухом – вроде гнезда. По собственноручно нарисованному отцом эскизу мебельщики изготовили специальный шкаф (массив дуба – только скупердяй и посредственность экономят на деле любви), где эти коробки были установлены в два вертикальных ряда на деревянные направляющие и извлекались, как выдвижные ящики в комоде. Время от времени отец доставал коробки из шкафа одну за другой и любовался сокровищем. Здесь были голубые в табачных пестринах яйца дроздов; белые с бурым крапом сорочьи; небесно-лазурные серой цапли и крафтовые в буро-зеленоватых мазках и пятнышках, будто старый глобус с островками и архипелагами, цапли белой; были бледно-голубые яйца болотной камышовки; бумажно-белые вяхиря; красные, как пасхальная крашенка, малой кукушки; розоватые в чёрно-бурых кляксах глухаря; светло-терракотовые с густым коричневатым пятнением тетеревиные; розовые в серых брызгах пеночки; кремово-белые с голубоватыми прожилками, словно вены или водяные знаки, большого крохаля, и много чьи ещё – всех не упомнишь, их были сотни. Уже забыл, что он считал звездой своей коллекции – зелёное, едва помещающееся на ладони яйцо новогвинейского казуара, добытое неведомым путём, или бирюзовую горошину, снесённую каким-то (отец точно знал, каким) колибри, доставленную ему в подарок приятелем, ещё в советские времена строившим в Бразилии ГЭС на Паране… В подобном деле важен не размер, но редкость – в ней, в редкости, достоинство. А что касается размера… в отдельной жестяной банке из-под форсманского чая отец хранил костяное, с рельефной, точно апельсиновая кожура, скорлупой яйцо африканского страуса, поскольку в застеклённую коробку оно, как медведь в теремок, не вмещалось.

Думаю, при всей своей строгости он был неплохим человеком, и желал мне добра, но в вопросах воспитания разбирался не очень; вступая со мной, ершистым подростком, в спор, он не стремился вникнуть в доводы оппонента (допускаю, дурацкие и незрелые), не искал всестороннего охвата в постижении обсуждаемого предмета, но, напротив, – стремился к полному торжеству над собеседником, желая не то что переубедить, а подчистую перевербовать упрямца. Он всякий раз хотел во что бы то ни стало склонить меня к своему взгляду как единственно верному; не просто обратить в свою веру, а добиться того, чтобы я искренне полюбил его версию истины и был ему благодарен за то, что он столь щедро ею поделился. А если этого не случалось (как правило, не случалось), то сам преступный факт наличия у меня собственного мнения вменялся мне в вину. Результат подобных воспитательных бесед был предсказуем (в психологии на этот случай есть специальный термин – «антисценарий»): когда отец одобрял действия власти, я готов был записаться в бунтари, когда он брался толковать веру и защищать Церковь, у меня начинался атеистический припадок, когда он рассуждал об архитектуре или живописи, во мне просыпался вандал.

Вероятно, я не лучший на свете сын (да что там, точно не лучший), но свою вину ни на кого не перекладываю, потому что это гадость – перекладывать вину. Всё, что во мне есть и что со мной было, – всё это на моей совести, и мне с этим жить.

Так что же произошло с отцом? Почему ушёл из дома? Заела рутина будней? Разлюбил? (На этот счёт имею мнение: любовь не просто так проходит – любовь любовью губится…) В своё время я думал над этим – и для себя решил, что дело вот в чём. У мужчин случается такой период в жизни, когда гора скопившихся проблем набирает критический вес, переходит в новое качество и начинает скверно сказываться на самоощущении. Теперь это называют кризисом среднего возраста, а в прошлые времена недуг был безымянным. Отец, пусть и запоздало (в его случае это был кризис не среднего, а зрелого возраста), столкнулся именно с этим: сумма огорчений незаметно приобрела свойство роковой неразрешимости – его словно могильной плитой придавило, и он лежал под ней, при этом чувствуя себя вполне живым – пусть не во цвете лет (пятьдесят), но всё ещё с трепетом желаний в густеющей крови. В конце концов, бывает же и позднее цветение: взять астры – те горят до самых холодов, до заморозков…

О каких огорчениях речь? Да хоть об этих: