После того, как он ушёл (с собой взял только чемодан, уложив туда невеликий гардероб; и, разумеется, вывез шкаф с яйцами), и я увидел, как мать тихо плачет у окна, мне приснился сон: при ясном небе вдруг поднялся жуткий ветер и дул, дул, дул – дул без конца и без начала, так, словно хотел исправить всё, что натворили за долгую вечность прочие стихии: с корнем выдрать леса, выровнять горы, расплескать озёра и моря, ворвавшись в трубы, задуть все очаги… Ветер сбивал с ног; стоя к нему лицом, невозможно было дышать – свирепый вихрь рвал лёгкие.
Это видение повторялось ночами и долго не давало мне покоя. Но время шло, накрывая прошлое врачующим забвением, и незаметно сон наладился. Простил ли я отца? Даже не знаю. Ведь я не держал на него личной обиды, а если и винил, то, как сказал уже, только за слёзы матери (и не встречался с ним лишь потому, что дал ей слово). К тому же временами отец оказывал мне денежную помощь, причём без канители, по первой просьбе (я писал ему в мессенджере), хотя сказать, что я злоупотреблял его гипотетическим чувством вины, будет несправедливо – запрашиваемые суммы, тут же падавшие мне на карту, всегда были скромны и насущно необходимы. Случалось, иной раз – на день рождения или к Новому году – он проявлял заботу, и звонкий «дзыньк» извещения в телефоне свидетельствовал о праздничном переводе, который я, что тут скрывать, принимал не без внутреннего удовлетворения и тёплой признательности.
…Так было. Но теперь всё сделалось не так. Теперь, увидев в смартфоне матери фотографию, где отец стоял на фоне зелёных деревьев с Катей, я почувствовал себя нехорошо, так почувствовал, будто получил удар в спину. Нет, не предательский и вероломный тычок ножом под лопатку. Удар в спину… ниже пояса.
Разумеется, не от Победителя.
Летние вечера в петербургских садах липки и душисты, как разноцветные леденцы в жестянке. Особенно после дождя (дожди здесь не назовёшь редкими), особенно под лучами выглянувшего из-за отбежавшей тучи солнца (а это не часто – тучи на небесах тут лежат по-хозяйски, лениво развалясь, никуда не спеша). Сегодня случилось именно так: прошёл короткий хлёсткий дождь, выжатая туча отлетела – и с небес сверкнуло жаркое солнце.
Мы встретились с Красоткиным в Шереметевском саду Фонтанного дома, чтобы в тени могучих крон снять пробу с бутылочки фанагорийского красностопа. А потом посидеть за дружеским разговором в «Академии» – с коковкой и подобающей закуской. У меня были к Емеле вопросы – довольно беспокойные вопросы, – которые мне требовалось ему задать. Настолько беспокойные, что от полученных ответов зависела, быть может, сама возможность между нами того, что принято называть «дружеским разговором». Не больше и не меньше. То есть понятно: настрой у меня был самый решительный.
Я оставил своего двухколёсного друга в «Обозе» – в намеченном предприятии он стал бы обузой (контурная рифма выскочила невольно, но раз случилось, пусть торчит рожном в назидание выскочкам) – и неспешным шагом добрался по парящему под лучами вечернего светила асфальту с улицы Короленко до места встречи буквально за несколько минут.
Емеля сидел на уже просохшей скамейке в том углу сада, который в этот час опекало солнце, и надкушенным пирожком с мясом кормил с руки осу. Сирень и чубушник уже отцвели, только на шиповнике ещё, торжественно благоухая, сияли белоснежные венчики. Помимо шиповника, пахло свежескошенной травой (службы городского хозяйства взялись за газоны); листья клёнов рассеивали и дробили свет, бросая на землю рваную трепещущую тень; кусок пирожка лежал на ладони Красоткина, и маленькое полосатое существо с образцовой талией, сложив крылья, бесстрашно выгрызало из теста начинку, перебирая лапками и быстро орудуя челюстями-секаторами.
– Богатой духовной жизнью живёшь, – приветствовал я вскинутой ладонью брата по вере в тайное благо, – хроники светопреставлений, ручные осы, совиная тропа… Может, притормозить?
– Хроники конца света притормозил бы с большой охотой, – признался Емельян. – Но куда там… Всё пишут и пишут, как заведённые. Точно заговор плетут против любви и радости, точно спешат осквернить творение… А за что же его, такое чудесное, осквернять? – Он ласково посмотрел на осу. – И есть ведь такие, что не упускают случая предъявить мимоходом свой культурный багаж. Если герой у них берёт собаку в собачьем питомнике, то питомник называется «Антисфен», если заводит машину на автомойку, то автомойка – «Катарсис», а если подстригается, то непременно в парикмахерской «Далила». Чтобы им, бестиям, холера в гланды, чтобы… – Красоткин изысканно выругался; видно, на работе у него сегодня выдался нелёгкий день.
Оса, возможно, испугавшись, что мы взаправду вот-вот накличем начало тьмы и мир жадно поглотит бездна, умчалась прочь с лакомого пирожка, остатки которого Емеля отправил в стоявшую рядом со скамьёй урну.
