– Или вот, смотри, – продолжил он. – Женский автор прислал по электронке синопсис своего сочинения. – Красоткин достал из наплечной сумки лист распечатки и прочитал: – «Здравствуйте, уважаемые издатели! Рассмотрите, пожалуйста, мою книгу – она необычная, замечательная и очень интересная. В ней я пишу, что я – Природа, Чудо, Вечность, Явление, Музыка, Мироздание, Предвидение, Жизнь, Свобода и Вселенская Сила». Всё перечисленное – с прописной буквы, как имена собственные, – пояснил Емельян и вновь направил взгляд в бумагу. – «Что только ни происходит в мире, всё это делаю я, потому что мне всё доступно и я всё могу. Ещё я написала в книге, что у меня есть муж. Мы созданы друг для друга: он – для меня, а я – для него. Мой муж – Дуглас Бут. Вы представляете, какой будет ажиотаж, когда люди прочтут, что голливудская звезда создана для меня, а я для него? Невероятный ажиотаж. Книга сразу станет знаменитой, и её можно будет сделать дороже на пятьсот рублей. Конечно, придётся и Дугласу Буту заплатить какой-нибудь гонорар, раз здесь привлечено его имя. Вам решать. В книге идёт рассказ о загадке бытия, я раскрываю в ней тайну электричества и объясняю пророчества Нострадамуса. Она будет со смайликами – это моё изобретение. Там будет много-много смайликов, хотя из-за них файл становится тяжёлым и плохо грузится в компьютере. А заканчивается книга так: я говорю, что она, моя книга – чудо. Как и я сама. Вы же понимаете, что книга эта не может быть другой, она может быть только такой, потому что Дуглас Бут не знает о том, что мы созданы друг для друга, а мне нужно замуж». Ну и так далее – начинай сначала, где голова торчала.
– Стыдно признавать свою серость, – в подтверждение сказанных слов я стыдливо потупился, – но кто такой Дуглас Бут?
– Актёр. Ромео в кино сыграл.
– Так и подумал. – Сняв с плеч рюкзак, я бросил его на скамейку. – Что в голове у твоего женского автора? Ей ты, наверное, тоже написал, что её сочинение превосходит художественные требования, которые ставит перед авторами ваше издательство? Угадал? И вообще, как она к тебе попала? Ты же по ведомству конца времён.
– Это и есть конец времён. В отдельно взятом сознании. А что касается ответа… Нет, Парис, ей я отвечать не буду. Она – неспасаема. Здесь как в анекдоте: семь выстрелов в голову, но мозг не задет.
Мимо по гравийной дорожке прошла стайка подростков, громко чирикающих на своём несусветном языке, в котором осмысленных слов было меньше, чем бессмысленной брани.
– Я понимаю, работа в издательстве – это мрачная страница твоей биографии. Грубые страсти, гнетущие разочарования, тяготы ежедневных испытаний… – Я присел рядом с Красоткиным. – Но, Емеля, родной, надо работать над собой. А если так глубоко увяз – тащить себя из трясины за волосы и подниматься над обстоятельствами.
– Давай, учи учёного…
Ритуал встречи был соблюдён. Теперь ничто не мешало перейти к делу.
– Скажи как на духу, – я посмотрел Красоткину в глаза, – ты знал, что твоя одноклассница увела из моей семьи отца?
– Какая одноклассница?
– Катя Кузовкова с задней парты, – напомнил я. – В школьном хоре пела. Имела склонность к диабету.
– Да ты что! – неподдельно изумился Емельян. – Катя? Не может быть!
– Может. Очень даже может. Стало быть, не знал.
– Вот тебе крест… – Красоткин осенил себя размашистым крестом. – Я Катю с тех самых пор не видел, как мы… Как ты её в себя влюбил. Месяца полтора держал палец на пульсе – звонил, встречался, следил за динамикой процесса. Динамика была хорошая, таяла на глазах. А потом она пропала. Симку поменяла, из магазина уволилась. Искал через одноклассников – впустую. Никто не знает, где она и что с ней. Короче… – Емеля замолчал на полуслове и посмотрел на меня с подозрением. – А ты, Парис, не шутишь часом?
– А что, тебе смешно?
– Действительно, – согласился Красоткин, – не смешно. Наоборот, какое-то коварство несусветное… Даже вообразить невозможно.
И он рассказал, как на той самой встрече одноклассников, после которой Емеле пришла в голову роковая идея помочь Кате в борьбе с диабетом, он споткнулся на лестнице в кафе, упал и немного разбил лицо. И тут Катя со всей решимостью пришла ему на помощь – с боем раздобыла в заведении лёд и охладила его раны. Ангел, сущий ангел! Красоткин рассказывал, а я слушал и – странное дело – испытывал тихую радость, как будто хвалят очень дорогое мне существо – моего ребёнка, которого у меня нет.
– Значит, про Катю и отца не знал, вероломных планов не строил, в интриге не участвовал?
– Парис, да ты здоров ли? С чего ты это взял?
– Это всё, что ты скажешь?
Красоткин рассеянно смотрел на расстёгнутые пуговицы моей рубашки.
– Скажу, что жизнь посрамила нашу самонадеянность.
И голос, и глаза у Емели были такие, что не оставалось ни малейшего сомнения: своими подозрениями я его обидел. Причём обидел зло, несправедливо.
– Мне надо бы её найти, – сказал я примирительно. – Слышишь? Емеля, мне очень надо её найти.
Красоткин озадаченно вертел в руках злополучную распечатку.
