– Где ж я тебе её возьму? Говорю же – давно потерял её из вида. С тех пор столько лет прошло… Попробую, конечно, ещё раз дёрнуть одноклассников…
– Попробуй, дорогой, попробуй. – Я извлёк из рюкзака бутылку вина и два одноразовых стаканчика. – Бесследно материя не исчезает. Закон Ломоносова-Лавуазье – в одном месте пропала, в другом объявилась.
Красностоп оказался среднего качества. Тем не менее, он вернул нас в прежнее дружество, и больше о Кате мы в тот день не говорили. Не говорили, но мыслей моих она не покидала – приходится признать: теперь она пребывала там постоянно. Как Дуглас Бут в голове несчастного женского автора.
Между тем, вечер только начинался.
Перебравшись в «Академию», приступили к ужину с коковкой.
Помнится, когда мы впервые сошлись с Красоткиным накоротке, а это случилось в студенческие годы в «Блиндаже», предыдущей инкарнации «Академии», он говорил о красоте. Возможно, заведения Овсянкина имели какой-то общий дух, а может, секрет в травяном вкусе коковки, – но в этот раз Емеля снова завёл речь о ней, о красоте. То есть, казалось бы, о прошлом, о погибшем прошлом, но…
– Советская империя в своём позднем изводе не имела стиля, – сказал он, ковыряя вилкой салат из печёных овощей. – И в этом причина её бесславной гибели. Жизнь без стиля, без изыска, пусть даже незатейливого, – удручающее зрелище. Она не очаровывает. Такую жизнь – не жалко. Поэтому её и предали. И политики, и – прости господи – народ.
Что Красоткин понимал под стилем, отсутствие которого способно погубить империю? Ту самую империю, на которую половина мира смотрела с восхищением, а другая половина – с ненавистью? Я спросил его, и он ответил:
– Стиль – это в определённом смысле роскошь, то, что мы имеем сверх необходимого. Если смотреть на вещи в этом ключе, искусство – тоже роскошь. И красота – она сплошное расточительство. Греция оставила в память о себе пластическую скульптуру, волшебные сказки о героях и богах, воздушные, подвешенные на колоннах храмы и дерзкую красоту мысли. – Красоткин поочерёдно загнул на руке четыре пальца. – Рим дал культ стойкости и воинской отваги, гранёные законы, циркульную арку, купольный свод и собственно роскошь во всех её обличиях. – Отложив вилку, он загнул пять пальцев на другой руке. – Советская же Атлантида в последние десятилетия, увы, была
Словом, это было
Мы осушили стопки.
– Ведь красота всегда волновала и манила человека. – Определённо эта тема не давала ему покоя – шаг за шагом Емеля двигал её вперёд. – Волновала и манила, несмотря на то что она, как часто кажется, лишена практического смысла. Если, конечно, она, красота, не включена в состав потребительской стоимости товара. Но это особый случай. Посмотри на павлиний хвост. Разве он способствует процветанию вида? Разве воробьи и вороны с их скромным нарядом не более успешны в борьбе за место под солнцем, чем райские птицы?
– Будь добр, не томи, поведай, в чём состоит неочевидный смысл красоты? – Признаться, я был голоден, и судьба заказанной щучьей котлеты волновала меня сейчас больше причудливых суждений Емельяна.
Он поведал. Итак, не стоит забывать: понятие «красота» – сугубо человеческое измышление. Её, красоты, не существует вне человека как зрителя, слушателя, ценителя… Не существует, и всё. Природе неизвестно это свойство предметов, пейзажей, звуков и существ, она оперирует понятием «совершенство». Тут вилка Емели на миг неподвижно зависла над салатом, после чего он внёс поправку: если, конечно, допустить, что природа способна оперировать понятиями. Ну вот, например… Редкий человек, не кривя душой, назовёт паука красивым; в то время как с точки зрения природы, он – безупречная в своём совершенстве выдумка. То же и сколопендра, нетопырь, слизень. Они совершенны – но красивы ли они?
– Они отвратительны, – согласился я. – Но есть любители…
