Совиная тропа полностью

– А человеку зачем-то нужна красота, – перебил Емельян. – Он жаждет её. Он жить без неё не может. И не хочет. Следуя этой необходимости, человек ищет красоту во всём и везде. В оправдание своих пороков он способен сочинить что-нибудь вроде эстетики безобразного, обаяния зла, – Красоткин сделал голосом необходимые выделения, – и даже, чёрт возьми, почище… Если выпадают на нашу долю страдания и беды, то и они должны быть необыкновенные. Рядовые невзгоды нам не нужны, а вот великие испытания, непоправимые утраты и небесные кары мы готовы принять. Мелкие неурядицы нас унижают – они неприятны и оскорбительны. Другое дело – непомерное горе… Тут есть размах, торжественность и своё достоинство. Мы как будто чувствуем, что наличие красоты в предмете, поступке или явлении уже само по себе способно возвышать и оправдывать. И пользуемся этой уловкой. Похоже, пользуемся не мы одни. Увидев роскошные перья, пава, которая во имя сохранения потомства должна была бы выбрать самый куцый хвост, восклицает: боже мой, если, несмотря на все опасности и невзгоды жизни, этот павлин сумел сохранить своё прекрасное убранство – это воистину великий павлин!

– То есть природа, как и человек, тоже способна пленяться красотой? – попробовал я поймать Емелю на противоречии.

– Природа – творец, а пава – творение. – Красоткин сначала выставил указательный палец вверх, а потом направил его вниз. – Там, где мы видим красоту, природа видит что-то другое.

Тут наконец Овсянкин принёс мне долгожданную щучью котлету, а Емеле – котлету де-воляй на косточке. Загадочно кося глазами в разные стороны, хозяин заведения пожелал нам приятного аппетита, однако не стоило и предполагать, что соблазнительной де-воляйкой Емелю возможно было сбить с мысли.

– Красота, – продолжил он, – то качество, которое человек способен выделить в природных объектах и произведённых им самим вещах, но при этом он сам же в эти объекты и предметы данное качество закладывает. Парадокс. Что ему с того? Зачем? – спросил Емеля сам себя и сам себе ответил: – Хороший вопрос. Ведь красота, кроме того, что доставляет нам радость, возвышает и оправдывает, ещё и порождает множество проблем. Например: что происходит с вещами, когда они выходят из моды? Красота покидает их? Или вот ещё: все влюбляются в красивых, а что делать с некрасивыми? В последнем случае наш вёрткий ум находит в неказистом теле внутреннюю красоту.

Мы выпили под горячее и принялись за еду. Я с детства был избалован хорошей кухней, но и про здешнюю ничего плохого сказать не могу: в фарш к нежным щучьим котлетам тут добавляли смалец с зеленью, а из де-воляйки при надрезе брызгало растопленное масло, так что посетителю, отвыкшему от правильной рецептуры, следовало быть бдительным.

– Большой ценитель и певец красоты Константин Леонтьев считал, – Емеля промокнул салфеткой масляные губы, – что эстетика важней всего, что есть в нашей жизни. Важнее этики, важнее барыша, важнее власти. Он полагал, что некрасивую вещь невозможно назвать хорошей. Более того – он считал, что и некрасивый человек в принципе не может быть хорош. Да, да, вот так! – Взгляд Красоткина горел. – Не скажу, что подписываюсь под этими словами, – но на чувственном уровне я Константина Николаевича понимаю.

– Трудно не понять. – Я вспомнил, как недавно встретил здесь, в «Академии», Огаркова с безобразным шрамом через пол-лица. – Поди-ка заподозри тяжеловеса Валуева в добром нраве, если повстречаешь его в тёмном переулке…

– Одним словом, – подытожил речь Емеля, – красота нам желанна.

И далее пояснил, в чём, собственно, тут дело. А дело в том, что красота примиряет нас с действительностью. И именно таким образом она спасает мир. Ибо, примирившись с действительностью, нам уже не так отчаянно хочется порвать её в клочки.

– Согласись, Парис, – Емеля прожевал кусочек панированного куриного филе, – ради лакомой коммерческой застройки снести ансамбль Дворцовой набережной довольно проблематично. А вот район промзоны – запросто. Так что если хочешь, чтобы твоя работа претендовала на вечность, – сделай её как минимум красивой. Пусть даже бессмысленно красивой. Так ты её спасёшь. И через неё – спасёшься сам. Речь о спасении от забвения… от забвения твоего неповторимого присутствия в мире. – Красоткин приподнял стопку. – Вот и выходит, что умение понимать, ценить и производить красоту – самая главная наука. Потому что это – наука спасения. Но об этом советская номенклатура думать не хотела. Отмахивалась. Не брала в расчёт, что каждый человек желает, чтобы его отчизна была сильной, справедливой и красивой. С такой отчизной каждый с гордостью себя отождествит. Сила и справедливость были учтены, а дальше… Вот в чём трагедия Советской Атлантиды – спасти её могла лишь красота, а красоту посчитали излишней.