– Сдаюсь! – засмеялся Разломов искусственным смехом. – Действительно, в этом деле я не пионер.
– Муррр, – удовлетворённо промурчал Серафим и подвёл итог: – Красота – это одно из имён Божьих, как истина и благо. Это дар миру. Но мир, чтобы обрести этот дар, должен быть его достоин. И, разумеется, уметь его хранить.
Надо же! Да Серафим с Емелей – близнецы, Леонтьева наперегонки цитируют…
Впрочем, итог оказался промежуточным.
– Рыночная демократия на это не способна – она не будет хранить то, что бесполезно для злобы дня. Дар этот – не про неё. – Разломов взял с тарелки последнюю креветку. – Она, эта рыночная демократия, ведёт к диктатуре посредственности – серости, лишённой эстетического чувства. В стране, где чиновники перестают служить делу и начинают служить воле народа, воле общества, куда-то исчезают совесть и стыд, и довольно скоро все поголовно делаются мерзавцами. Чтобы гармонизировать жизнь, посредственности должна противостоять аристократия. С упором именно на
Не знаю, как насчёт ума, но задор фантазии у Разломова определённо был. Уже неплохо; какой прок от писателя, который говорит правду, рассказывая читателю, как всё происходило на самом деле, исключительно от недостатка воображения?
– Нам нужна ответственная, аристократическая, национально ориентированная элита, – продолжал предаваться мечтам противник свободомыслия. – На земле всё само разовьётся и найдёт свои пути. Главное – не мешать. Но наверху… Там оставлять дело на произвол судьбы никак нельзя.
– Где же взять её, элиту эту? – поинтересовался Василёк.
У Разломова был ответ.
– А вот где: надо у нынешней, беспутной, детей из семейного парника забрать, и всех поголовно определить в казённые учреждения – лицеи и кадетские корпуса, – чтобы там всерьёз заняться их муштрой. Хорошенько заняться, как в зверинце у Дурова: тумаком и лаской. И там, в лицеях и корпусах, втолковывать, вколачивать, вбивать в их пустые головы, как надо Родину любить… Тогда, глядишь, через два-три поколения у них в спинном мозгу что-то и отложится. Вот так, друзья, и никак иначе.
– Оригинальная утопия. – Я оглядел пустые тарелки из-под закусок. – Следующая ваша книга, полагаю, будет называться «Любовь к трём мандаринам». – Не дожидаясь ответа, я повернулся к Васильку. – Давай ты – к бару, а я – за фуражом.
– Погодите, – остановил нас Огарков. – Я тут принёс на пробу… То, что на донышке осталось, можно этим закусить.
Он извлёк из висевшей на плече сумки небольшой пластиковый контейнер, поставил на стол и снял крышку. Ёмкость была наполовину заполнена какими-то обжаренными до пшеничной корочки ломтиками.
– А это что? – живо заинтересовался певец казарменной аристократии.
– Улитки. – Серафим, показывая пример, взял ломтик и отправил в рот. – Попробуйте.
Василёк, Милена и Разломов попробовали. Судя по размеру, это были уже не виноградные улитки, а гиганты-ахатины. Возможно, одна из них немногим более месяца назад обхаживала Гитану – лощила своим липким языком её бедро до матового глянца. Странно, отвращения я не испытывал, а вот любопытство… Опустошив рюмку, я взял из контейнера лоскуток и надкусил. Что сказать? Вполне съедобно. На вкус – что-то вроде крымского рапана.
Когда мы с Васильком – он с выпивкой, а я с двумя тарелками разнообразной снеди – вернулись к столику, конфигурация за ним особенно не изменилась. Милена, быстро кроша слова, рассказывала Вере о своих мнимых и действительных болячках, а мужчины, как заведённые, говорили о
