– А как же Кириллов? – Огарков благословил взглядом затею Василька. – Тот, один из «бесов» Фёдора Михайловича? Он ведь целую теорию самоубийства вывел. Для него убить себя значило не покончить с унынием, а стать богом.
– Именно! – обрадовался Разломов. – Так и есть. Свободен – значит, всё могу! А свобода для них, для «бесов», что такое? Право на собственное мнение. Не тихое право, а громыхающее – чтобы во всю глотку. Типа: истина, конечно, едина, но у меня на этот счёт есть своё суждение… И в результате – нет больше истины, она в труху изгрызена мышами. Фёдор Михайлович над этим голову ломал – и к чему пришёл?
– Интересно. – Я расчистил край стола, подготовив место для бокалов и рюмок, за которыми отправилась сладкая парочка. – К чему же?
– К Великому инквизитору, – мягко, но значительно напомнил Разломов. – К тому, что настоящая наша беда – в вольнодумстве, в свободе мысли. Люди остаются сильными и цельными лишь в том случае, если они послушные дроны, управляемые умелым оператором. Но стоит только допустить два взгляда на один предмет, два мнения по одному вопросу, – то оглянуться не успеешь, а их уже четыре, восемь, тридцать два… Они начинают стихийно делиться, как злокачественные клетки смертоносной опухоли. Да, да, друзья, свобода – это рак. Так что во имя счастья человечества необходимо уничтожить всякое свободомыслие. Вот такая получается легенда о Великом инквизиторе – на рациональном основании.
Вернулись Василёк с Миленой, принеся с собой столько выпивки, сколько хватило рук.
– То есть поветрие самоубийств в благополучных странах – результат свободомыслия? – уточнила Вера.
– Совершенно верно. Таков итог завоеваний демократии. – Наклоном головы Разломов поблагодарил Василька за предложенную рюмку. – Вот только можно ли тогда называть эти страны благополучными? Допущенные в обществе сомнения не позволяют людям видеть свою жизнь кристально цельной, осмысленной и гармоничной. Сытая, мирная, социально защищённая – да. И то с оговорками. Но есть ли в ней, такой сытой и мирной, достоинство? Есть ли ей, твоей жизни, за эти сытость и покой – оправдание? Вопрос.
Я пожалел, что в нашей компании не оказалось Емельяна – он бы наверняка вступил в беседу с этим занятным толстячком. Но где Огарков, там Красоткину не быть – Емеля сам придумал эту мнимую несовместимость.
– У меня есть друг, – я принял от Василька рюмку, – который утверждает, что Советский Союз погиб от дефицита красоты. То есть, вот именно так, а не по какой-либо иной причине. Красота исчезла, люди перестали восхищаться миром, в котором жили, страна впала в уныние – и удавилась.
– Эстетический авитаминоз, – поставила диагноз Милена. – С суицидальными последствиями.
– Это моя мысль! – встрепенулся Разломов. – Два года назад у меня вышел роман «Слепящая бездна» – там я писал ровно об этом. На сто семьдесят четвёртой странице. И ещё о том, что буржуазная Европа тоже давно лишилась красоты, отчего уныние стало теперь основной тональностью её существования. Я говорю не о красоте формы, а о красоте как спасительной силе, дающей человеку терпение жить и тянуть свою лямку дальше. Без этой силы человека настигает упадок духа, который не победить ничем – ни сытостью, ни обеспеченной старостью, ни антидепрессантами.
– Что, это никак не лечится? Совсем? – Голос Милены окрасился траурными нотами.
– Рак свободомыслия, друзья, может излечить только прививка какой-нибудь блистательной идеи, наполненной силой красоты. Такой, как христианство. Или – версия для материалистов – такой, как
При всём уважении к Гаю Разломову, чьё славное имя и впрямь было мне смутно знакомо (нет, не читал, но, верно, от кого-то слышал, или попался на глаза корешок на чьей-то книжной полке), вряд ли Емеля свою тоску по красоте подцепил в его произведениях. Тем более что этот автор проходил по ведомству «шедевров современной прозы», а не апокалипсиса.
Огарков, видимо, тоже почувствовал в речи собеседника избыток самольстивого очарования.
– А Константина Леонтьева не вы случайно вдохновили? – Чётко очерченные губы Серафима улыбались, глаза сияли. – В «Письмах о восточных делах» он обвинял Европу в предательстве красоты. Мол, ужасно обидно думать, что Моисей поднимался на Синай, эллины возводили чудесные базилики, Александр в пернатом шлеме бился под Гавгамелами, римляне соперничали с Карфагеном, апостолы проповедовали, мученики страдали, трубадуры пели, а рыцари блистали на турнирах, – только ради того, чтобы европейские буржуа сыто блаженствовали на развалинах этого былого величия. Чтобы восторжествовал подлый идеал всеобщей пользы и мелочного труда, а христианский мир из страны святых чудес превратился в евросодом… – Огарков отправил в рот виноградину. – Извините, не помню номер страницы, где это у Леонтьева написано.
