– …так не бывает, чтобы в твои паруса всё время дул попутный ветер. Об этом сказано уже в древнейшем глиняном литературном памятнике – истории о Гильгамеше. – Речь его струилась, была одновременно проникновенной и упругой – так могли бы говорить менторы, поучающие пустоголовых недорослей в инкубаторах по производству национально ориентированной элиты. – Там весь финал – именно о страхе смерти. Это он погнал героя на край земли, за цветком вечной жизни, когда тот увидел, что его друг Энкиду умер и уже превращается в падаль, потому что в ноздрях его шевелятся черви. Гильгамеш понял: то же будет и с ним. Он испугался смерти – и для него не стало жизни…
Между тем жестикуляция Разломова сделалась резче, а взгляд стал игрив – похоже, хмель брал своё. В соседнем зале бубнил контрабас, звенели медные тарелки и по очереди заходились в припадке импровизации гитара с саксофоном.
– А не восславить ли нам, друзья, искусство фотографии? – воодушевился при виде вновь торжествующего изобилия Разломов.
Дамы взяли бокалы, мужчины – рюмки.
– Я знал покойного Смелова. – Изобретатель аристократической утопии принял строгий вид. – Борис был бог в своём искусстве. Ваши натюрморты, Серафим, напоминают его работы, хотя вы и привнесли свою опознаваемую ноту – назовём это: лёгкий сельский колорит.
Огарков, как уже было сказано, жил за городом – снимал дом в Тарховке. Там же оборудовал и мастерскую. Немудрено, что в постановке натюрмортов он использовал попавшиеся под руку предметы деревенского быта – старый угольный утюг, серп, полено, полевые цветы, топор, вяленую рыбу, – а кроме того, основанием для композиции в некоторых случаях служил грубо сколоченный деревянный стол, над которым склонялась то ветка цветущей спиреи, то сухой тростник с узорной паутиной.
– И жаль, что на этой выставке мы не видим вашу серию «Город». Помните, когда вы делали мой портрет, то принесли с собой кое-какие пробники? По-моему, там были очень неплохие снимки, – продолжил кадить фимиам Разломов. – Давайте же выпьем за вас, за ваш талант, за вашу славную будущность! Вы на верном пути, Серафим. Если Борис Смелов был в фотографии бог, то вы – определённо ангел!
Сиропу в речь толстяк налил многовато, но никто не возражал – чокнулись с полным удовлетворением.
– У меня краснеют уши, – признался Огарков.
– А что такое особенное знают ангелы, что их во всяком деле можно опознать? – спросил я тостующего; спросил просто так, не задираясь, без задней мысли.
– Ну, скажем… – задумался на миг Разломов. – Они знают, что облака бывают красивы не только снизу, но и сверху.
Хорошо сказал, я оценил.
– Их проще опознать по тому, чего они не знают, – предположил Василёк.
– И чего они не знают? – прильнула к его плечу зелёная Милена.
– Они не знают, как делать деньги, – отбросил со лба чёлку Василёк. – И они наверняка не знают, как выигрывать выборы.
– О-о-о! – сложил кольцом мокрые губы Гай Разломов. – Тогда их воистину несметное воинство!
Я подумал: а ведь Василёк, между прочим, тоже художник, и тоже жаждет фимиама, и его авторское
– Скоро у него выставка – приходите, – указывая на Василька, обратился я к Разломову. – Не пожалеете. Пир красок, полнота чувств, искренность… – Василёк расправил плечи, а я вспомнил разговор на стрекозином вернисаже Огаркова. – Ладно, про искренность промолчим. Словом, такие краски, что если на музыку положить, песня будет. Открытие в сентябре…
Договорить (где и какого числа открывается выставка) я не успел – к нашему столику подошли директор и главред «Пифоса», по правилам учтивости совершавшие обход гостей. После нескольких вежливых фраз, дескать, безмерно рады, дорогие гости, что нашли время и почтили присутствием наш скромный праздник, хозяева пестринки отправились к очередному столику, и расточающий в адрес издательства хмельные восторги Разломов отправился вместе с ними. Вослед ему стелился лёгкий шлейф приторного парфюма.
Без видимой причины взгрустнув, я тоже оставил компанию – и с рюмкой в руке отправился на поиски Красоткина. Признаться, я был уже навеселе, и, убеждая себя, что ищу Емелю, в действительности не прочь был бы найти какое-то лирическое приключение, благо на вечеринке мне то и дело попадались на глаза симпатичные девицы. (Эти чертовки встречаются мне повсюду.) Однако гостьи по большей части были с кавалерами, так что выбор оказался невелик.
Двум подружкам, разглядывавшим у фуршетного стола зелёные перцы на блюде с солениями, я сказал:
– Девочки, это есть не надо – остро. Языки порежете, петь не сможете.
Они тут же громко рассмеялись, как подростки, которые хотят обратить на себя внимание. Меня это расстроило.
Была ещё забавная красотка, внимательно изучавшая висевший на стене локомотив, – ей я сообщил, что у меня большое горячее сердце, примерно как у этой махины, только созданное для восторга и любви, но без машиниста оно одиноко, что, конечно, никуда не годится.
– Зачем мне это знать? – спросила она голосом женщины, ждавшей другого.
