Писатель (под его фотографией виднелась этикетка – Гай Разломов; вероятно, творческий псевдоним) был уже в летах, испускал запах сладкого арабского парфюма и обликом в точности подпадал под описание Ивана Никифоровича из миргородской повести Гоголя: тело Разломова при небольшом росте распространялось в толщину, а голова была похожа на редьку хвостом вверх. Однако глаз Огаркова увидел в нём нечто иное: на погрудном портрете голова Гая была повязана не то банданой, не то пёстрым пиратским платком с узлом на боку, а взгляд наполовину скрывал настороженный прищур, отчего создавалось впечатление завораживающей опасности, какую испытываешь, оказавшись рядом с покладистым на вид, но в действительности диким и опасным зверем.
Что касается остальных, то добавить к прежде сказанному мне нечего: Василёк по-прежнему носил длинную гриву, а Вера хранила верность античному эталону. Разве что Милена удивила своим зелёным облегающим платьем в пол, в котором она походила на какое-то наглядное пособие – увеличенную до размера человека кишечную палочку.
– Я вовсе не пессимист, – держа двумя пальцами креветку на шпажке, сообщил Разломов в продолжение начатого разговора. – Просто в жизни, друзья, только так и бывает – человек живёт то восторгом, то унынием. Такие весёлые качели. И вот в какой-то очередной провал уныния – сейчас уже не скажу, что послужило его причиной, – меня увлекла проблема самоубийства. Представляете, как глубока была яма…
– Толстой в «Исповеди» пишет, что прятал от себя шнурок, чтобы не повеситься. – Василёк надкусил тарталетку с рыбным салатом. – Там, кажется, тоже что-то было связано с унынием.
– Меланхолия, – Милена с подозрением разглядывала наполовину опустошённый бокал с белым вином, – депрессивный эпизод тяжёлой степени. Есть такой диагноз.
– Не-е-ет, – добродушно улыбнулся Разломов, – самоубийство мне не по таланту. Но я позволил себе задуматься на эту тему, как задумывался вполне себе благополучный Левин в «Анне Карениной». Но с противоположного, так сказать, конца: меня не столько занимал вопрос, почему люди решают покончить с собой, сколько – почему они этого не делают. То есть: почему люди себя не убивают.
Свободной рукой Разломов приподнял рюмку и опрокинул в недра своего плотного организма её содержимое, после чего удовлетворённо отправил вослед креветку. Мокрые его губы, не издавая ни звука, ритмично зашевелились – челюсти страстно пережёвывали морского гада. Серафим молчал, внимательно глядя на писателя. В ожидании развития темы молчали и остальные.
– Я исследовал проблему: проштудировал специальную литературу, имел беседы с психиатрами… – Разломов сощурился – точно такой опасный прищур поймал Огарков своей камерой. – Вероятно, вы слышали, что в наиболее преуспевающих с точки зрения материального благополучия и социального обеспечения странах, будь то Норвегия или Швеция, люди чаще всего убивают себя. Не говорю уже о потреблении антидепрессантов. – Он кивнул Милене. – Они там, в вольготных царствах-государствах, глотают их горстями. В чём дело? Ведь мы привыкли думать, что люди накладывают на себя руки тогда, когда их настигает рок античной трагедии или какой-нибудь другой немыслимый кошмар. А что в действительности? Оказывается, в подавляющем большинстве случаев с самоубийцами ничего ужасного не происходит. Ничего такого, что не испытывал бы каждый из нас: несчастная любовь, неурядицы на службе, обида, неудача, потеря близких, предательство… Друзья, но это же будни, это хлеб испытаний, который мы все преломляем и которого никому не избежать. Без огорчений прожить жизнь никак нельзя – пыхти, старайся, она всё равно тебе наложит в шапку. – Взгляд писателя с сожалением упал на пустую рюмку. – Всякое случается: мы страдаем, тоскуем, льём слёзы, впадаем в отчаяние, стыдимся, и тем не менее… Мы по-прежнему влачим ставшее сегодня по той или иной причине постылым существование, – а они, преющие в своём привольном мире, р-раз и в петлю. Почему?
– Потому что мы толстокожие? – предположила Милена. – А они – как птичье молоко?
– Нет, не поэтому. – Разломов покрутил рюмку за ножку. – Просто нашу волю к жизни… человеческую волю к жизни подрывают не обиды, горести и неудачи, а совсем другие вещи.
– Какие же? – я поймал взгляд Разломова.
– Сомнения, – последовал ответ. – Сомнения в правильности, справедливости и блеске собственной жизни. Тот, кто уверен, что за ним правда, не станет убивать себя. Скорее, он готов убить других – тех, кто идёт поперёк его правды. Но если ты сеешь в мир сомнения… Пиши пропало! Во все времена люди без жалости расправлялись с теми, кто приносил с собой заразу сомнения и неопределённости. Потому что это опасно. Смертельно опасно. Сомнение – это бацилла, вирус. Что гибельнее для общества – сумасшедший с бритвою в руке или забежавшая чумная крыса?
– Мы сейчас ещё вина и водки принесём, а то как-то всухомятку получается… – сказал Василёк, увлекая Милену к импровизированной барной стойке.
