Совиная тропа полностью

Тут бы самое время вывести какое-нибудь заключение, что-то вроде: хорошо взлетаем, резко – ещё немного, и Огарков наберёт первую космическую. Но я не выводил. Не потому, что не имел на этот счёт соображений и душевных сил в них разобраться, а… Да, в тот момент и вправду – не имел. Так что пускай заключением озаботится Красоткин. Мне же было не до этого – происходящее вокруг отошло на второй план, в область неважного. Хмель в голове густел, и я, ощущая в висках толчки горячей крови, сосредотачивался на другом. «Теперь я тебя найду, – думал я. – Никуда тебе не деться. Емеля узнает, кто занимался устройством вечеринки, – и я тебя найду…»

А вслух сказал, предупреждая любые возможные подозрения в моей причастности к его успеху:

– Серафим, думай о людях – снимай порно.

Катя не просто работала в конторе по устройству праздников – она была её владельцем и директором. С тех пор как мы с Красоткиным жестоким (да что там – просто свинским) образом спасли её от угрозы диабета, она (каким бы горьким ни было лекарство – всё-таки спасённая) успела дважды выйти замуж. Первый раз – за моего отца (это жгло мне разум, и я не знал средства, чтобы его успокоить), а второй – за воротилу Гладышева, который был не то шахтовладельцем, не то фабрикантом, не то лесоторговцем, а может быть, и тем, и тем, и этим сразу.

Гладышев купил и подарил Кате, не желавшей сидеть райской птицей в золотой клетке, фирму «Фиеста» – и теперь она сама зарабатывала себе на булавки организацией свадеб, корпоративов, юбилеев и прочих сатурналий и панафиней. Сначала муж по своим связям втайне подгонял ей жирную клиентуру, а когда дело твёрдо встало на ноги и «Фиеста» заслужила репутацию надёжной и способной практически на невозможное фирмы, нужда в такого рода покровительстве отпала: пошла слава, пошёл и клиент, так что заказов хватало уже без посторонней поддержки. Конечно, от покровительства отказываться было необязательно – жирный заказчик не бывает лишним, – но Катя тяготилась помощью мужа, желая в своём промысле рассчитывать лишь на себя. В конце концов, эта затея была не блажью богатой бездельницы – Катя закончила Институт культуры по специальности «Театрализованные представления и праздники», то есть она занималась делом, которое сама для себя выбрала и которому училась.

Всё это мне поведал Емеля. Получив от секретаря «Пифоса» телефон фирмы, организовавшей вечеринку по случаю издательского двадцатилетия, Красоткин позвонил в «Фиесту», его соединили с Екатериной Георгиевной (теперь она была не Кузовкова, а по второму мужу – Гладышева), и договорился с ней о встрече. Емеля заверял, что это далось ему нелегко: Катя сдержанно уклонялась, колебалась, ссылалась на занятость, так что в конце концов Красоткину пришлось пустить в дело ностальгические воспоминания о школьных шалостях и воззвать к чувству лицейского братства:

Словом, их встреча состоялась. Не так, как он предполагал, – ничего похожего на то непринуждённое общение, какое было между ними прежде. Катя изменилась не только внешне: у неё как будто вынули из груди её чуткое отзывчивое сердце и вставили какой-то механизм на пружинке – тикающий, размеренный, бесстрастный. Куда делись её открытость, простодушие, способность удивляться пустякам? Словно она убила в себе какое-то внутреннее существо, глубинную Катю – милую и доверчивую.

– Пойми меня правильно, – Красоткин болтал ложечкой лимон в стакане с чаем, – я не спросил её о твоём отце. Ведь я до недавнего времени об этом – ни сном ни духом. Да ты, собственно, и сам узнал почти случайно. А вот о Гладышеве… О нём она заговорила первой. Ни одного кривого слова – всё взвешенно, разумно, с чувством такта. Но в целом картина ясная, поэтому обрисую просто, без дипломатии и политеса.

Со слов Красоткина, фигура Гладышева выглядела так. Несмотря на умение делать деньги (или благодаря ему – вопрос пока недостаточно изучен), он был бесхитростно тщеславен и глуп – не в житейском, а в высоком метафизическом смысле, где эти свойства, вероятно, называются совсем иначе, поскольку речь не о недостатке ума, а о его определённом качестве. Скажем, на выставке живописи (Емеля не стал далеко ходить за примером) он смотрел на картину художника – и понимал, что может купить его вдохновение; точно так же, задумав загородный дом, он мог купить фантазию архитектора, и тут ничто его не ограничивало, помимо собственного желания; это порождало иллюзию господства не только над людьми с их талантами и умениями, но уже над мирозданием и самим временем. Неудивительно, если он полагал, что и Катю получил – не как чудный дар, а по праву хозяина жизни.

– Он так считает?