Что в её внешности осталось неизменным и даже обострилось, так это сочетание разреза глаз, очертаний губ и изгиба бровей, придающее её лицу выражение какой-то доверчивой незащищённости, обмануть и надругаться над которой – последнее на свете святотатство. (Но шея… Боже мой, какая у неё теперь была шея!) Конечно, что касается доверчивой незащищённости, – то это мнимость, пусть и действует неотразимо. Так я говорил себе. И так, вероятно, в действительности обстояло дело – почему нет? Она была обворожительно красива, а всё остальное, что мной невольно её внешности приписывалось – все эти трогательные отпечатки внутреннего мира на фасаде, – существовало лишь в моих глазах.
– Ну что, поговорим? – по-прежнему без улыбки предложила Катя.
– Поговорим. – С меня наконец спало оцепенение.
Мы не спеша прошли в Инженерный сквер, где отыскали пустую скамью, скрытую в нише живой стены из тёмно-зелёных, аккуратно подстриженных кустов кизильника. Катя села, достала из сумочки пачку тонких сигарет, маленькую серебряную пепельницу с откидной крышкой, как у жилетных часов, и закурила. В те давние года, когда она была ещё пузыриком, я не видел её курящей.
– Скажи, ведь это было не случайно? – Я присел рядом с ней, но на некотором расстоянии, оставляя неприкосновенным её личное пространство. Так же, как и своё собственное. – Я про отца. Ведь ты с моим отцом…
Она не дала мне закончить:
– Это была не я. Не та, которую ты знал. Ту дуру глупую, ту прежнюю толстушку-Катю – ты погубил. Тебе известно такое слово – «погубить»? – Склонив голову набок, Катя смотрела в сторону. – Впрочем, это звучит высокопарно – событие того не стоит. Мало ли случалось на твоём пути… – Она не договорила. – Но так понятней и короче. Та, прежняя Катя сгорела вместе со своими малахольными мечтами. Сгорела, а потом воскресла заново. Но совсем иной, как видишь, слепленной из другого теста – уже без изюма и дрожжей. – Она посмотрела мне в глаза. – Просто так бывает – приходит пора что-то почувствовать по-настоящему. Например, любовь. Или ненависть. Они же ведь в родстве. Почувствовать – и пережить невероятное…
День только склонялся к вечеру. Западный ветерок, подувший после обеда и нагнавший облака, теперь стих. Деревья вокруг стояли без движения. Я стойко держал её взгляд, словно мы играли в детские гляделки, и думал: это же какой силы должно быть чувство, чтобы
– Но между нами ничего не было. – По существу, мне действительно не за что было оправдываться, однако ситуация непонятным образом требовала моих оправданий. – Ничего – ни клятв, ни обещаний, ни измен…
По Катиным губам скользнула горькая улыбка. Она стряхнула пепел с сигареты, держа её между большим и средним пальцами и постукивая сверху указательным. Руки у неё были ухоженные, ногти покрывал светлый перламутровый лак.
– Ошибаешься, Парис. – Меня давно никто не называл так, кроме Емельяна, и я почувствовал, как от этого имени нехорошо: точно из открытого люка канализации повеяло прошлым. – Между нами были мои мечты. Самые яркие, самые сладкие, самые незабываемые из всех, какие я знала. А ты пренебрёг ими. Ты оскорбил их невниманием – прошёл мимо и не заметил лучшее, что у меня было.
– Это наказуемо?
Мы больше не играли в гляделки – я даже не сообразил, кто первый отвёл взгляд. Наверное, я – ведь я заметил её ухоженные руки.
